Культура
Дети войны. Покоя память не дает
05.10.2007 09:23
| Уроженец Острогожского села Урыв известный воронежский фотожурналист Михаил Волков написал уже три книжки прозы – «Урыв в огне», «Урывский плацдарм», «Профессия – репортер». В настоящее время он готовит к изданию сборник «Письма земляков». В нем будут воспоминания фронтовиков и детей – несовершеннолетних узников фашизма.
|
Уроженец Острогожского села Урыв известный воронежский фотожурналист Михаил Волков написал уже три книжки прозы – «Урыв в огне», «Урывский плацдарм», «Профессия – репортер». Сейчас он готовит к изданию сборник «Письма земляков». В нем будут воспоминания фронтовиков и детей – несовершеннолетних узников фашизма. Отрывок одного из них мы публикуем сегодня.
Каждый год в течение сорока с лишним лет приезжаю из подмосковной Дубны на свою родину – в острогожское село Урыв. Как обычно, собираются самые близкие родственники. И всегда разговор начинается на одну неизменную тему – война…
Что мы помним о ней? «Мы» – это сущая детвора в июле 1942 года: я, шестилетняя девочка Катя, мой девятилетний брат Митя и приходящийся нам дядей по отцовской линии одиннадцатилетний Сема – все Циблиевы. Почему я веду речь об июле 42-го? Тогда, в тот жаркий месяц, на улицу с треском ворвались и промчались по ней немецкие мотоциклисты. Помню, мы сидим на взгорке, а несколько «арийцев» с переводчиком что-то объясняют людям. Оказалось, они велели немедленно собираться всем в центре села.
И толпа двинулась. Как сидели, в чем были, так и пошли. В местечке Прогон к нам присоединилась семья другой, маминой, бабушки, живущей в Самодуровке. Не успели мы пройти подальше, как на возвышенности, в районе Горовой улицы, появились советские танки. Началось что-то невообразимое: стрельба, суматоха, крики. Люди в панике бросились кто куда. Мы огородами побежали в Змайлу – это русло речки-песчанки, которое наполнялось водой во время сильных дождей и в весеннее половодье. Укрылись там под большими вербами. А стрельба все продолжалась. Мы в страхе жались друг к другу. Бабушка Акулина все просила нас молиться Богу и сама неистово крестилась.
Вдруг прямо на нас выскочил гитлеровский автоматчик и выпустил автоматную очередь. Мама страшно закричала – ей попало в ногу, кровь буквально хлестала. А ее сестра погибла. Рядом была ранена соседская девочка… Когда все затихло, люди стали разбегаться. Нам, троим детям, обе наши бабушки велели возвращаться домой, а сами бросились к ближайшим дворам в надежде найти хоть какую-нибудь тележку. Но тут их захватили фрицы и вместе с другими взрослыми погнали к церкви.
А наша мама так и осталась умирать, истекая кровью. Ей был всего 31 год. Дома мы так и не дождались бабушек и пошли по соседям. На наше счастье, несколько семей оказались дома, и нам уже не было так страшно. Но вот фашисты снова прошли по дворам и всех выгнали.
Теперь уже шли в село Солдатское. Взрослые нас успокаивали: дескать, там мы можем встретить бабушек. Но никого из родственников мы не увидели. Что делать? Может, нас ждут дома, и надо возвращаться назад? Так и сделали. Теперь уже через местечко Дубовое. А немцы хозяйничали везде, и не всегда удавалось их обойти. Приходилось и уворачиваться от плеток, и слышать ругань и улюлюканье вслед…
В Урыве было безлюдно, и нас никто не ждал. Мы чувствовали себя совсем несчастными. По огородам бродили недоенные коровы, мычали. Умные люди перед уходом догадались выпустить животных из загонов, чтобы не обрекать их на гибель. Вскоре мы увидели соседку, прятавшуюся в погребе с двумя маленькими детьми. Она вылезла, чтобы подоить коров, а молоко отдаивала прямо на землю. Брат попросил подоить и нашу бодливую корову, а сам героически держал ее за рога. И животное стояло смирно, чувствуя облегчение и как будто понимая трагизм положения.
И хотя мы передвигались осторожно, пригибаясь, прятались в огородных посадках, но на нас кто-то как будто наводил солнечный зайчик. Как самый умный из нас, Митя догадался, что за нами наблюдают в бинокль. Мы укрылись в погребе у соседки. Она нас покормила. Мы переночевали. Ночью она протопила печь, сварила картошку, яйца. Утром, дав нам по вареному яичку, посоветовала пробираться к родственникам на хутор Долгалёв, где еще не было эвакуации.
Опять нам предстоял нелегкий путь. Мы побежали по длинной улице села, так посоветовала мудрая соседка, иначе нас могли пристрелить. Вот тут фрицы хозяйничали вовсю. Во дворах дымились кухни, кудахтали куры, за которыми наверняка шла охота, слышалась нерусская речь. Видели мотоциклы, крытые машины – улица казалась нам совсем чужой. И опять нас без конца останавливали, долго спрашивали, ругали. А ребята им показывали жестами, что нам надо туда, домой. Я от испуга плакала, протягивала фрицам яичко. Нас отпускали.
Наконец село кончилось. Мы свернули с дороги и побежали по кукурузному полю. Здесь было безопаснее. И вот мы наконец на Долголях у доброй тети Поли, нашей родственницы.
Став взрослыми, мы поняли, какой прекрасной души была эта женщина. До самых последних дней ее жизни мы в свои нечастые приезды общались с ней и боготворили ее. У тети Поли были трое своих детей такого же возраста, младшему Яше было всего четыре годика. Да нас прибавилось трое. Фашисты хозяйничали и здесь. Они отбирали хлеб, яйца, молоко.
А шестерых надо кормить… Вот она давала каждому по кружке и ставила нас рядом, пока доила корову, чтобы успеть всех попоить молочком. Но жизнь становилась все тревожнее. Налеты авиации стали чаще и чаще. По гулу самолетов мы уже научились различать, какие наши, а какие – немецкие, особенно тяжелые бомбардировщики, и скорее бежали в укрытие.
И вот объявили эвакуацию. Но, в отличие от Урыва, люди смогли взять самое необходимое и даже коров, на которых везли маленьких детей. Гнали под конным конвоем. Никто не должен был отставать. Того, кто уже не мог идти, – расстреливали. Время близилось к осени. Начались дожди. Чернозем раскис, дороги стали непроходимыми. Я в грязи оставила свой черевичек, так и шла в чулке. Это не прошло даром. Вскоре на ноге образовалась рана, след от которой остался на всю жизнь.
Дорога была бесконечной, сил не хватало. Мальчики меня все время держали за руки, это придавало какую-то силу. На короткий отдых останавливались очень редко. Потом людей загнали за колючую проволоку – ограждение, охраняемое автоматчиками и собаками. Держали под открытым небом, давали какую-то баланду и воду. Начались болезни и смерти. Видимо, это был пересыльный лагерь, потому что отсюда молодых девушек увозили в Германию.
Когда нас выпустили, мы оказались в Курской области. Надо было во что бы то ни стало найти бабушек. Люди из села передавали, что такие-то дети живы и находятся там-то. И бабушка Татьяна Федоровна нас нашла. Наконец-то мы воссоединились. Местные власти расквартировали всех эвакуированных людей, и здесь мы зимовали. Жили голодая. Поле после уборки картофеля было перерыто руками до последнего метра, чтобы выбрать чудом оставшиеся клубни. Кроме того, на каждую семью выделили по полоске свеклы, которую тоже приходилось экономить. Ходили по селам просить милостыню. Меня всегда брали с собой, потому что маленьких больше жалели и больше давали еды. Нас, просящих, было так много, что приносили обычно несколько картофелин, кусочки черствого хлеба или сухарики.
И в наше время, когда оказалось столько обездоленных людей, я всегда подаю нуждающимся и вспоминаю нас в этой унизительной роли.

Автор письма Екатерина Яцева со своими внуками.
Зимой 1943 года Урыв был освобожден, и люди поспешили скорее вернуться. Это был март, но еще стояли сильные морозы. Меня везли на санках, которые мы с благодарностью приняли от своей хозяйки. Я была укутана какой-то старой одежкой, ноги обмотаны тряпками. Чтобы я не замерзла, меня постоянно тормошили. Если я не могла произнести «тпру», то поднимали и, взяв за руки, вместе бежали, пока не согреюсь. А еще меня просили петь «Катюшу». Каким образом эта песня могла прийти в наше село в самом начале войны, трудно представить. Но со мной ее выучила моя незабвенная тетя Маня, совсем молоденькая девушка, погибшая рядом с мамой в Змайле.
А что ждало нас дома? Село представляло собой сплошное пепелище, все было сожжено до последней хаты…
Екатерина ЯЦЕВА,
ветеран педагогического труда.