Девочка плачет, шарик улетел

23.03.2017 20:52

В Воронежском Камерном театре состоялись первые показы «Грозы» по пьесе А.Н.Островского. Незадолго до премьеры худрук театра Михаил Бычков признался: три недавних его спектакля образуют триптих.

27 марта – Международный день театра

В Воронежском Камерном театре состоялись первые показы «Грозы» по пьесе А.Н.Островского

Незадолго до премьеры художественный руководитель театра Михаил Бычков признался: три недавних его спектакля – «Борис Годунов», «Дядя Ваня» и «Гроза» – образуют триптих. То ли имел в виду режиссёр, но можно предположить, что каждая очередная часть – спуск вниз по социальной лестнице.

Виталий Черников

Пушкинская трагедия не в последнюю очередь – про «властную верхушку», чеховская пьеса – про интеллигенцию, теперь очередь дошла до «простого человека» (у Островского события происходят, как мы знаем, в купеческой среде XIX века, персонажи спектакля не очень похожи на зажиточных людей; впрочем, неким авторитетом в ставшем советским городке Калиново пользуются и Марфа Кабанова, и Савел Дикой – судя по некоторым деталям, в качестве чиновников).

Но воронежская «Гроза» хорошо рифмуется и с более ранними постановками Бычкова: «Циниками», «Геддой Габлер», неким образом даже с «Электрой и Орестом». Наверное, можно вспомнить и другие спектакли Камерного театра, в которых у женщин был единственный путь к сохранению себя – смерть. Как правило, ускользнуть от этого мира помогало самоубийство. Нередко оно становилось не просто результатом недовольства жизнью; героиня против всего Мироздания бунтовала.

Но прежде чувствовалось в этом бунте нечто эстетское, даже «декадентское». Вот чего нет в героинях актрисы Татьяны Бабенковой. И выбирающей жизнь Соне из «Дяди Вани», и с первых минут идущей к самоуничтожению Катерине «поза» чужда. «Эстетское», кажется, высмеяно (впрочем, добродушно) в «Дяде Ване»: одна из героинь, Елена Андреевна, носит маску роковой обольстительницы, но та слетает, едва к этой женщине начинает приставать пьяный герой. А под маской прячется такая же, как другие – несчастная, испуганная, глупенькая…

Сейчас действие «Грозы» куда проще перенести в наши дни, чем ещё лет пятнадцать назад. Михаил Бычков однажды увидел наших современников в другой пьесе Островского – «Доходное место». А теперь от злободневности ушёл. Хотя, наверное, в России ещё появятся спектакли, в которых странница Феклуша ведёт популярную телепрограмму про заговор рептилоидов, а Кабаниха – депутат облдумы.

«Дядю Ваню» Бычков ставил как пьесу Вампилова. В новой «Грозе» эпоха явно советская, однако детали повседневности несколько размыты. Быть может, на дворе годы НЭПа; а возможно – 1950-е. Время остановилось. Можно допустить даже, что события «Дяди Вани» происходят по соседству – но чеховским интеллигентам удалось добыть холодильник и радиолу, а в Калиново, кроме трамвая, нет ощутимых признаков прогресса.

В спектакле ведётся диалог с литературой про советскую провинцию – и прежде всего, предположу, с текстами так называемых «деревенщиков». Для иных нынешних «почвенников», такое ощущение, Кабаниха и Дикой выглядят воплощением Вековой Традиции, образцом, к которому нужно вернуться и припасть коленопреклонённо (в спектакле хорошо показано, как это делается). Но подобному направлению мысли были не так уж чужды и почвенники советские, добившиеся успеха провинциалы (порой, будем откровенны, занявшие места, предназначенные для новых астровых и войницких, брюсовых и ходасевичей, которые переквалифицировались после этого в дворники и сторожа) – важная часть сформировавшейся в СССР литературной иерархии, где авторы, ориентировавшиеся на модернизм, на преодоление архаики, бытовой и эстетической, выглядели чужаками. После Александра Островского многие писатели, в диапазоне от Максима Горького до Фёдора Сологуба, выстраивали на пути у диких кабаних баррикады из своих книг. Была и надежда на трансформацию потомков (как следствие культурной, технической, антропологической революции). Но ведь далеко не все воспринимали этот человеческий тип с ужасом. Не каждый решится отринуть мир, в котором рождён. Убогий, смрадный, но ведь родной! Как пел по сходному поводу Егор Летов,

Всего два выхода для честных ребят –
Схватить автомат и убивать
всех подряд.
Или покончить с собой, с собой, с собой,
Если всерьёз воспринимать этот мир.

Трагедия Катерины в том, что она не умела воспринимать мир, в котором родилась, иначе. Мимикрировала бы цинично, как мужнина сестра Варвара (Яна Кузина) – было бы проще. А то вот ещё есть способ, многие тут его знают, – в непонятной ситуации пойти да напиться, как муж Тихон (Михаил Гостев). Судя по финалу спектакля, притворяется и Кабаниха: чтобы тебя не съели, нужно самой превратиться в людоеда. Ощущения от поведения бабенковской Катерины, впрочем, двойственные: она – воплощение чистой эмоции, спонтанности. Не может притворяться, но и просчитать последствия своих шагов не может.

Иллюстрацией общего двоемыслия в спектакле выглядят даже упоминания персонажами посещения церкви. Поскольку живут они в эпоху государственного атеизма, признание сопровождается многозначительной паузой и едва ли не опасливым переглядыванием по сторонам. Казалось бы – вот точка, в которой человек делает выбор вопреки давлению. Но вряд ли кто-то здесь, кроме Катерины, искренне верует, а не соблюдает формальный ритуал.

Катерина впервые появляется на сцене в образе румяной колхозной девахи, но выдержать его долго не умеет. Снимает праздничный платок, и сразу становится заметно, насколько хрупка бабенковская героиня. Разбить-то можно, но не согнуть, не сломать. Когда перед финалом пьесы актриса стоит в дальней части сцены и произносит монолог, её героиня выглядит меньше ростом, чем несколько минут назад, когда на переднем плане прощалась с человеком, который не решился её спасти. Но в голосе гораздо больше воли, чем у тех, кто пытался её обтесать.

Те, кто плохо помнят тексты, в спектакле легко опознают типажи из советских фильмов – таких, как «Живёт такой парень» и «Председатель». Или из телесериала «Тени исчезают в полдень». Тамара Цыганова свою Марфу Игнатьевну Кабанову превращает в старшую сестру чуриковской градоначальницы Елизаветы Андреевны Уваровой из фильма «Прошу слова», женщину, застёгнутую на все пуговицы, спрятавшую душу в футляр.

Но мне видится в воронежской «Грозе» отсылка к тексту автора, гораздо более важного для режиссёра. Спектакль интересно постигать в контексте постановок рассказа «Фро», показанных в разные годы на Платоновском фестивале искусств.

Вспоминал ли Андрей Платонов про Островского, когда задумал рассказ про молодую женщину, которая ждёт мужа? Я упомянул шукшинские типажи, но сыгранный Андреем Мирошниковым Кулигин, чудаковатый «часовщик-самоучка, отыскивающий перпетуум-мобиле», трогательный толстяк с набитым проектами портфелем, нашёл бы общий язык с платоновскими изобретателями и органично перешёл бы с решения проблемы вечного двигателя на мелиорацию.

Такой же платок, как у Катерины, такое же платье (художник по костюмам – Юрий Сучков) могла бы носить и Фро. И в точно такой же сундучок складывала бы мужу вещи в дорогу. Точно с таким же воздушным шариком пошла бы она на танцы и, томимая одиночеством, приняла бы приглашение на танец. Но не более того.

Потому что советские девушки, учит нас соответствующая литература, замуж выходят по любви и мужу изменять не станут.

Судя по откликам воронежских критиков на фестивальные «Фро», некоторые из спектаклей воспроизводят эстетику кино сталинской эпохи. «Получился такой советский лубок без нюансов и полутонов», – отозвалась об одном театровед Людмила Романова.

А режиссёр Бычков, посмотрев эти спектакли, берёт элементы «праздничной» эстетики и делает спектакль про то, как такая же молодая женщина в сходном окружении ощутила отсутствие воздуха и спаслась от него в холодной волжской воде.

Выскользнула, как тот шарик

.
Сцена из спектакля «Гроза». Фото Алексея Бычкова.