Дневник Платоновского фестиваля. Сшито из ума

Статичность и разговоры – такое впечатление оставляет показанный воронежцам спектакль польского режиссёра.

Все восемь журналистов-«коммуновцев», аккредитованных на нынешнем Международном Платоновском фестивале искусств, не выразили желания посмотреть спектакль польского режиссёра Яна Кляты «Песнь о Матери и Отчизне», – спектакль, как утверждает журнал «Новая Польша», «одного из лидеров европейской театральной режиссуры».

Скажу честно, я тоже не горел желанием идти на эту постановку. Более того, меня обуял страх, что вообще не смогу высидеть отведенные на спектакль полтора часа. Причина простая: как зритель, я не поклонник современной драмы, когда всё «сшито из ума». Но чувство профессионального долга взяло верх, и, к своему удивлению, высидел эти полтора часа и даже не поглядывал нервно на часы.

Новаций или хотя бы каких-то намёков на что-то подобное не узрел. Мы, зрители, расположились тут же, на сцене, где и разворачивалось, в большей степени, площадное, практически лишённое мизансцен представление. Именно представление текста, то есть его проговаривание, а в большей степени – истошное, истеричное выкрикивание.

Никаких открытий нет и в сценографии: четыре крутящихся шифоньера, обитых оцинкованным железом, на котором в примитивистской манере изображены скелеты и что-то ещё. Подобное известно с тех самых времён, когда в цирк пришли иллюзионисты. Створки этих шкафов (а может, гробов?) периодически открываются – и мы видим то одну, то двух, а то и всех участниц и одного участника спектакля.

Статичность и разговоры.

Не более.

Для себя отметил интересную световую партитуру. Правда, софиты то и дело слепили глаза публике, отчего и без того неясные строки перевода (как-то он был сделан не совсем по-русски) с трудом можно было различить.

А вот музыка и то, как пели актрисы Театра Польского из Вроцлава, задевало душу, и задевало весьма и весьма.

Теперь, собственно, о литературном материале. Как сказал на пресс-конференции Ян Клята, из поэмы Божены Кефф они сделали драму. Если в двух словах, то сюжет таков: мать и дочь выясняют отношения на фоне Второй мировой войны.

Текст произносят пять актрис и один актёр. Роли матери и дочери, в зависимости от временного отрезка представления, передаются в определённой очередности. Доходит и до Войцеха Замяньского. Опять-таки, далеко не новый приём на театре одевать мужика в бабье платье. Всё это смахивает на шоу трансвеститов.

Думаю, что режиссёр всё-таки делал ставку на текст. И то, что понятно и близко в малейших и тончайших языковых нюансах полякам, увы, ни русским, ни, тем более, немцами и англичанам, не доступно во всей полноте звучащей со сцены идеи или мысли. Тем более, если это касается, как писал всё тот же журнал «Новая Польша», «групповой психотерапии нации, охваченной навязчивым состоянием траура и жертвенности».

В данном случае куда приемлемее было бы написать философско-социологический трактат. О том, например, почему в Польше так силён бытовой антисемитизм? Или попытаться разгадать феномен материнства, а не тупо бубнить со сцены одну и ту же фразу: «Стою, держу лохматый, кричащий комок, но не выбрасываю». Или с научной точки зрения попытаться соизмерить все минусы родительской власти над детьми.

А когда всё это, заслуживающее диссертационной проработки, выкрикивается со сцены на все лады, то никого и не трогает. Умствование – да и только! Ну мало ли чего у нас взахлёб кричат на митингах, с экранов телевизоров… Всё это как-то мимо, мимо…

А нужно чувство, переживание. Но таковых не было замечено.

…Одним из первых я покинул зал, точнее, сцену Кольцовского театра. Следом шла пожилая женщина и всхлипывала. Не удержался, подошёл:

- Что вас так тронуло в спектакле?

- Я полька, давно не была на Родине. Пришла просто послушать польскую речь. Вспоминала детство, маму и тихонько плакала. А спектакль не смотрела. Только слушала слова, каждое в отдельности.

А я только и смотрел, как в поте лица работали актрисы. Хорошо работали. Выучка чувствовалась. Но это – и всё.

Виктор СИЛИН