Культура
Из старого блокнота. Пословица от Эсамбаева
31.08.2007 10:14
Творчество Махмуда Эсамбаева стоит в танцевальном искусстве особняком - с той самой поры, когда в 1956 году он, покинув балетную сцену, стал выступать на эстраде. «Полиэтиленовая гибкость» - так определяли критики неповторимый его дар своеобразного гротеска и пластичности. Первый раз Эсамбаев приехал в Воронеж в 1965 году.
Я дважды встречался с великим Махмудом Эсамбаевым. Но так уж случилось, что ни разу об этом не написал. Недавно наткнулся на полузабытые записи наших бесед в своем старом журналистском блокноте. Стал читать короткие реплики танцора, его задиристые, всегда с юмором – и порой небезобидным, высказывания, и захотелось воссоздать облик великого танцовщика, то время, людей, его окружавших.
Он покорил весь мир.
Вообще-то, с Эсамбаевым меня познакомила моя сокурсница по учебе в воронежском институте Жовзан Зайналабдиева. Она до этого работала в Грозненской филармонии и не просто знала, а была вхожа в семью, дружила с Махмудом Алисултановичем, с его женой Ниной Аркадьевной, их дочерью Стеллой.
– Махмуд не отказывает в интервью журналистам, – сказала Жовзан. – Он, наголодавшись и набедствовавшись в молодости, понимает, что писать о людях, о событиях – это ваш кусок хлеба. А как можно оставить человека без пропитания?
И она заулыбалась.
Жовзан договорилась, что я приеду за полтора часа до начала концерта и прямиком за кулисы, где Эсамбаев обычно гримируется и разминается.
Первое, что Махмуд мне сказал, так это была фраза, брошенная на бегу:
– Не обращайте на меня никакого внимания. Я буду готовиться к концерту, а вы спрашивайте, спрашивайте меня. И не тушуйтесь, не стесняйтесь! Запретных тем у меня нет.
И Эсамбаев одним резким движением сбросил с себя махровый халат и остался почти нагишом, только в одних плавках. Я потом узнал, что он никогда не переодевался в гримерках, а делал это прямо за кулисами. Обычно с левой стороны сцены устраивали для Махмуда временную гримуборную: обязательно на полу расстилали ковер, ставили тумбочку с зеркалом, стул, вешалку. Я притулился на краешке кресла, а Эсамбаев начал гримироваться, время от времени приподнимался и с полураскрашенным лицом делал приседания.
Весь столик был уставлен большими жестяными коробочками с гримом. Он брал его руками и не спеша, широкими движениями, как штукатуры замазывают щели на стенах, раскрашивал лицо, шею, лысину. Потом взял большой клочок ваты, распушил его, опустил в пудру и основательно напудрил себя.
– Шея жутко выдает мой возраст, – вздохнул. – Когда снимался в «Земле Санникова», подтяжку сделал. Теперь опять надо что-то с мордой сотворить.
Откинулся на спинку стула, еще раз придирчиво осмотрел себя в зеркало и сказал:
– А вообще-то ничего... Смотри, как грим из урода может сделать красавца! А-а-а! Красавец!
Махмуд, как всякий мудрый человек, мог над собой и пошутить, и посмеяться. Он не церемонился с собой.
Вбежал внук Магомедик. Ему было тогда лет пять.
– Дед, а сцену смотреть будем?
– А как я тебя учил? Прежде чем начинать репетицию – до последнего сантиметра изучи пол. Чтоб не было ни гвоздей, ни шероховатостей, ни, не дай Бог, стекла.
И они пошли осматривать сцену.
В тот вечер Махмуд впервые вывел Магомедика на сцену.
– Я рад, что Магомедик проявляет интерес к танцу. На сцене он держится хорошо. Пластичен. Что, на мой взгляд, очень ценно – способен к импровизации. Но с выводами пока спешить не будем. Поживем – увидим.
Какое-то время Магомедик танцевал с дедом, а потом, повзрослев, пошел учиться на экономиста.
Махмуд сокрушался:
– Вот дочка Стелла, хоть и Тбилисское хореографическое училище закончила у знаменитого Вахтанга Чебукиани, а какая она балерина – никакая. Думал, что внук продолжит мое дело, и тоже не угадал…
Очень гордился, что когда в молодости начинал в Киргизском театре оперы и балета, то танцевал с Галиной Сергеевной Улановой.
– Кто я тогда был? – спрашивал он и сам же отвечал. – Так, мальчишка, неуч, длинный скелет... А тут на меня обратила свой взор божественная Уланова!
И Эсамбаев одним движением руки изобразил умирающую Марию из балета «Бахчисарайский фонтан». И это было так точно, так выразительно!
Двенадцать лет проработал Махмуд в Киргизском театре оперы и балета, здесь он станцевал фею Карабос в «Спящей красавице» и Тараса Бульбу в одноименном балете.
– Когда отец увидел меня танцующим на сцене театра, услышал, как принимает публика, он попросил у меня прощение за то, что в детстве поколачивал за мои «танцульки».
«Поколачивал» – это мягко сказано.
В школе Махмуд учился скверно: с тройки на двойку. Из шестого класса его исключили за неуспеваемость. И он начал танцевать на свадьбах, праздниках. В детстве одногодки дразнили его внуком Робинзона. И не случайно, его всегда видели в одном и том же: штаны, сшитые матерью из холста, и рубашка, из которой он давно вырос.
– Но это меня не очень стесняло, – говорил Махмуд Эсамбаев. – Хотя, конечно, хотелось, чтобы были костюм и лаковые башмаки. Но об этом и мечтать не приходилось. Время было трудное. Зато во мне, как теперь понимаю, «жила одна, но пламенная страсть». И я был счастлив. Лишь бы услышать музыку, а танцевать можно везде…
А когда стал ездить от Грозненской филармонии по аулам с бригадой артистов, то земляки из его родного аула Старые Атаги, что в двадцати километрах от Грозного, плевали ему вслед, зло кричали: «Чеченец – скоморох! Только не это!»
Хотели даже расправиться.
Это потом, через много-много лет, когда Эсамбаев только въезжал в родное селение, за ним бежали толпы людей, а у местного Дома культуры было не пробиться. Все хотели увидеть танцующего Махмуда, который по сложившейся традиции все свои новые программы сначала показывал землякам.
– Как шило из мешка вылезает, так и я из своего народа выскочил, – сказал на этот счет Махмуд. – Оказался у меня талант…
Эсамбаев был от природы наделен абсолютной хореографической памятью. (Кстати, и музыкальный слух у него был абсолютный). Однажды на гастролях в Колумбии Махмуд увидел народный «Танец бамбука», а на следующий день исполнил его в концерте. Публика буквально ликовала, зал потонул в овациях.
– Откуда вы знаете наш народный танец? – спрашивали Эсамбаева.
– Вчера случайно его увидел и запомнил весь рисунок танца, все движения. А вот сегодня решил показать на публике.
В балетоведении уже давно утвердилось, что творчество Махмуда Эсамбаева стоит в танцевальном искусстве особняком, с той самой поры, когда в 1956 году он, покинув балетную сцену, стал выступать на эстраде. Утвердился даже термин – «полиэтиленовая гибкость», так определяли критики неповторимый его дар в танцевальном искусстве, дар своеобразного гротеска и пластичности.
Первый раз Эсамбаев приехал в Воронеж в 1965 году. Тогда его концерты проходили с 8 по 15 июня на сцене музыкального театра.
– Зал был переполнен, – рассказывала мне народная артистка РСФСР Набиля Валитова. – Публика рвалась на концерты Махмуда. Меня журналисты «Коммуны» попросили написать рецензию на его программу. Хочешь – прочитай.
И Валитова протянула мне пожелтевший номер «Коммуны»:
«Любая из хореографических миниатюр Махмуда Эсамбаева, – писала Набиля Валитова, – целый рассказ о человеческой судьбе: безнадежность и обреченность на одиночество в «Танце-автомате» из балета Глиэра «Красный мак», экспрессия и глубокий философский смысл в индийском танце «Золотой бог», веселый задор и непосредственность в еврейском «Веселом портняжке». Его искусство поражает не только темпераментом, эмоциональностью, красочностью, в нем чувствуется большой ум и тонкий художник. Танцы Махмуда Эсамбаева рождены им самим или подарены ему выдающимися танцовщиками стран, в которых он побывал, причем по отзывам этих же танцовщиков, он нередко исполняет их лучше, чем исполняются они на родине. Честь открытия одного из праздников в Бразилии была, например, предоставлена иностранцу, то есть Эсамбаеву, который с огромным успехом исполнил ритуальный танец «Макумба».
…До концерта оставалось минут двадцать, и надо было закругляться.
– Знаешь, – сказал Махмуд, – когда мне было лет двадцать, то я сам себе написал письмо. Могу его содержание дословно по памяти продиктовать. Пиши: «У меня совсем нет денег, и я не могу купить жене даже цветы. Но что деньги?! Сейчас они есть, а завтра их нет. Но у меня есть друзья, любимая жена, дочь. У меня есть любимая работа. А это так много! Я даю слово, что буду работать без устали, до седьмого пота. Работать и работать. Только так можно достичь высот профессионализма. И даю слово, что объеду весь мир и буду танцевать так, как никто до меня не танцевал». И я слово свое сдержал. Это письмо случайно прочитала моя жена. Она читала и смеялась. Я тогда удивился. «Я верю тебе, Махмуд, – посерьезнев, сказала она мне. – Очень верю в тебя…»
…По жизни он всегда ходил в папахе, по утрам ел овсянку и выпивал полстакана чая. Дружил с Майей Плисецкой и Луи Армстронгом, обожал Клавдию Шульженко и цыганские песни. А его портрет написал Пикассо. А еще он был абсолютно уверен: когда сердце не ликует – не пляшут ноги. Считал эту фразу своей пословицей и гордился, что тем самым внес вклад в русское устное народное творчество.
