Хочу помолчать!

27.11.2010 09:02

Субботняя байка от Владимира Котенко

Субботняя байка от Владимира КОТЕНКО

Довелось слышать про англичан. Замкнутый, говорят, народ. Чопорный. С незнакомцем словом не перекинутся. В поезде или в автобусе - ни гугу. В трамвае, молчат, как в гробу. В крайнем случае - пару слов о погоде. А чего о ней толковать? Она вечно на туманном Альбионе одинаковая. Туманная.

И это начинает беспокоить лучшие аглицкие умы. Выпущен, вообразите, у них значок, а на нем написано: «Хочу поговорить». Цепляешь его на свой клубный пиджак - и на Пикадилли прошвырнуться, слегка ускоряя шаг. «Хочу поговорить» означает: давай, человек, с тобой лясы поточим, осточертело сопеть в тряпочку.

Хватит жить среди людей, как в безлюдной пустыне. Данный значок, граждане, если хотите, крик их измученной иностранной души.

Мы с вами, конечно, не англичане. Это уж точно. Люди мы коммуникабельные. Даже слишком. К примеру, в поезде друг дружке в душу лезем с первой же минуты. Это почти допрос. Или как анкета в отделе кадров.

1.Ты, что ж такой, совсем седой?

2. Семейное положение?

3. Оклад, зарплата, жалованье?

4. Сколько комнат, не считая туалета?

5. Наличие любовниц, любовников? Из них блондинок и брюнеток?

6. Количество просмотренных сериалов в сутки?

7. Где твоя дача? Где чача?

8. Потенция или импотенция? Понос или золотуха? И т. д. и т. п.

Вот она какая широкая русская душа! Она же загадочная. В отличие от узкой и не загадочной аглицкой. Вот почему иной раз хочется одиночества.

Чтобы без панибратства. Чтоб у тебя над ухом попсу не горланили. Чтоб чужие люди в рот тебе селедку не совали, хотя бы и в виде закуса.

И вот я вырезал из картона кругляшку, написал на ней: «Хочу помолчать» - приколол себе на груди. Вхожу в поезд, открываю «Литературную газету», читаю в подлиннике. В купе, кроме меня, двое. Молоденькая гражданка лет пятидесяти и еще акселерат исполинского роста в синем спортивном костюме.

Не успел я снять куртку, как синий костюм начал снимать с меня показания:

- Куда, кореш, катишь?

- В Калач, - говорю.

- А вы?

- Я в Куршевель. А чего ты выкаешь? Лорд, что ли, я тебе какой? Будь проще. Давай пивка с прицепом на брудершафт трахнем.

- Брудершафт не состоится, - говорю, - мы с вами не знакомы.

- Ах, пардон, господин хороший! - усмехается синий костюм.

- А кто нас друг дружке представит?

- Некому, - говорю. - Общих знакомых, слава Богу, не имеется.

- Что же делать? - спрашивает он. - В горле пересохло, а я не пью один. Нашел выход! Сейчас мы с тобой опрокинем хорошенько, а когда вернемся домой, разыщем общих знакомых и друг другу представимся.

Тут молоденькая, лет пятидесяти, заметила мой значок.

- Ой! А зачем он вам?

Молчу.

- Они что? Нынче в моде, такие значки? - пытает меня гражданка.

Молчу.

- Ага! Выходит, он демонстративно молчит! - догадался синий костюм. - Вызов обществу!

И показалось: от презрения ко мне он на ближайшей остановке из вагона выйдет. А то и выпрыгнет на ходу. Тут дама меня стала соблазнять. Едой. Чтобы, значит, я изменил своим принципам. То, знаете ли, курицу из сумки вынет. То копченой колбаской почавкает, хотя сама на диете, а то и пирог целиком в рот всунет.

Пуская слюнки, я выскочил в коридор, как из вражеского окружения. Но в тамбуре мой значок вообще произвел фурор. Весь вагон счел, что лучшего повода поболтать со мной не найти. Они допрашивали с пристрастием: не болен ли я? Кто-то предложил аспирин.

Проводница принесла мне чаю и даже не взяла денег.

Участие было большим и неподдельным. Англичанам такое радушие, конечно, не снилось. Куда им, застегнутым на все пуговицы! И втянули ведь, черти, в свое общество. Сломали меня через колено.

Слушал я исповедь молоденькой дамочки лет пятидесяти обо всех ее романах - от первого до последнего. Первый мне понравился больше.

Я пил из горла и горланил вместе со всеми цыганские песни и даже переплясал цыганский табор из соседнего вагона.

Проиграл акселерату в карты свою кожаную куртку, но зато выиграл у него синий спортивный костюм. Почти без дырок.

И, разумеется, я ни строчки не прочитал из «Литгазеты».

А когда приехал домой, то сорвал значок и выкинул его в помойное ведро. И понял, что скоро нашего брата не то в Куршевель пускать не будут, но даже Калач перед носом шлагбаум опустит.

А в следующий раз я лучше нацеплю «Хочу поговорить». И на грудь повешу, и на спину, и на нос. Может, тогда хоть меня оставят в покое.