Культура
Конкурс «Охотник и рыболов». Яков Кравченко, «На острове»
18.02.2004 00:00
Из всех охот я недолюбливаю только весеннюю охоту на селезней: нужна лодка, подсадная утка, ехать обычно приходится далеко, где-то нужно ночевать… И все это – в весенний разлив, когда сыро, грязно, распутица… Несколько раз выезжал на эту охоту, ничего не добыл, простудился и бросил. Но однажды обстоятельства сложились так, что я еще раз решил попытать счастья на этой охоте. Я познакомился с колхозником из соседнего села Семеном Соловьевым. Он меня сманил...
НА ОСТРОВЕ
Рассказ-быль
Из всех охот я недолюбливаю только весеннюю охоту на селезней: нужна лодка, подсадная утка, ехать обычно приходится далеко, где-то нужно ночевать… И все это – в весенний разлив, когда сыро, грязно, распутица… Несколько раз выезжал на эту охоту, ничего не добыл, простудился и бросил.
Но однажды обстоятельства сложились так, что я еще раз решил попытать счастья на этой охоте. Я познакомился с колхозником из соседнего села Семеном Соловьевым. Он меня сманил: у меня, говорит, и лодка, и подсадная, я вас и отвезу и привезу… Одним словом – уговорил…
Село, о котором идет речь, расположено в одну улицу вдоль горы и окнами смотрит на луг, в центре которого петляет небольшая речка. Сейчас, весной, эта речушка превратилась в целое море шириной в 5-6 километров, так что железнодорожная станция на той стороне еле виднелась и казалась полузатопленной.
Посреди разлива находился небольшой островок, на который мы и собирались поехать.
Семен – мужик надежный, работящий, умеющий держать слово. Одна беда – «зашибал» крепко. Мало что «зашибал» сам (это его дело, он человек взрослый)? – беда в том, что он сынишку своего приучал. Когда за ужином под керосиновую лампу разлили по стаканам, он спросил у сынишки, рисовавшего на краю стола что-то в тетрадку:
– Вовка, ты будешь?
Вовка отрицательно мотнул головой.
– Я тебе капельку…
Семен плеснул в стакан «капельку», Вовка, не глядя и не отрываясь от дела, протянул руку, взял стакан, выпил и так же, не поднимая головы и не глядя, вернул стакан, быстрым движением вытер губы рукавом и продолжал рисовать самолеты.
Заметив мой укоризненный взгляд, Семен сказал:
– Нехай привыкает. Мужик ведь…
Я упоминаю об этом прискорбном эпизоде потому, что увлечение Семена «зеленым змием» могло стоить мне жизни.
На следующий день поднялись часа в четыре утра, собрались, вышли во двор, в темноту. Сильный сырой и холодный ветер ударил навстречу. Гремя цепью, Семен отвязал лодку, придержал, пока я погрузил амуницию, ружье и сел сам, потом вытолкнул лодку на глубину, вскочил в нее – и мы поплыли.
Кругом была темнота непроглядная. Свежий ветер дул поперек и сильно наплескивал в лодку. Движения вперед не ощущалось, казалось, лодка качается на месте. Уже надо было вычерпать воду, но мы не могли этого сделать, потому что лодку бы развернуло по течению, и нас унесло бы Бог знает куда.
Так качались мы на волне около часа. Начало светать. Небо побледнело, ветер уменьшился, и вскоре вдали обозначился горизонт. По дну лодки заскребли ветки затопленных кустов, и впереди, в утреннем рассвете, завиднелся островок, который то поднимался, то опускался в такт нашей качке. Наконец днище чиркнуло по земле, и лодка остановилась, врезавшись в кусты.
Я вышел на остров, вынес круглую корзину с подсадной уткой, вещмешок, ружье.
Семен, не выходя из лодки, закурил, отдохнул немного и повернул в обратную, пообещав приехать за мной часа в четыре дня. Он должен был проделать еще три таких рейса – это километров восемь. Работа не из легких…
Когда совсем рассвело, я осмотрелся. Остров был метров двести длиной и метров сто шириной. Весь он покрыт мелким кустарником вперемежку с куртинками прошлогоднего камыша. Со стороны течения к нему прибило коряги, снопы полусгнившего камыша, какие-то доски и всякий мусор. Я прошелся по воде, измерил глубину сапогами, высадил подсадную, привязав ее за куст, и рядом приспособил кусок бревна, чтобы утка могла вылезти на него и обсушиться.
Метрах в двадцати я обставил куст палками, обложил камышом, и получилось что-то вроде шалаша. Был он тесен, и сидеть в нем было неудобно.
Утка оказалась ленивой и долго не подавала голоса, плавала, чистила перышки, пропуская их через клюв, купалась, то опуская голову в воду, то запрокидывая ее на спину. Наконец она несколько раз крякнула, прислушиваясь к своему голосу и оглядываясь. Сделав таким образом пробу, она стала неторопливо и равномерно крякать. Услышав вверху свист утиных крыльев – закричала в приступ.
Вскоре сверху послышалось шавканье, и селезень упал на воду справа от меня метрах в тридцати. Сердце у меня застучало.
К несчастью, ружье было просунуто между ветками в другую сторону. Остановив дыхание, я осторожно, еле сдерживаясь, перемещал ружье в нужную сторону. Спешить – боже упаси! Чуть сделаешь резкое движение – селезень улетит, реакция у птиц мгновенная. Наконец селезень оказался на моих стволах – такой величественный, такой красивый, такой самонадеянный. Я нажал на спуск. Выстрел опрокинул селезня, он забился, закружил по воде. Я вышел, развалив шалаш, балансируя руками, добрался до селезня и принес. Ах, как тяжел, как хорош был селезень в своем серебристо-сером оперении, с изумрудно-зеленой головой и шеей!
Второй селезень сел за уткой на почтительном расстоянии. Утка вся выходила из себя, призывая кавалера, а он не спешил. Как только он сошел порядочно с линии утки, я выстрелил. Селезень было вспорхнул, но я ударил второй раз. Он, хлопая крыльями, побежал по воде. Я перезарядил ружье и дал по нему торопливый дуплет. Селезень остановился, голова его запрокинулась на спину, покачалась из стороны в сторону, и селезень запрокинулся на бок.
Остался селезень на глубоком месте, и мне пришлось ждать, когда его прибьет течением. Течение, действительно, прибило его, но он зацепился за куст, и достать его удалось, только вооружившись длинной палкой.
Норма добычи была выполнена, и, следовательно, охота окончена. Я разобрал шалаш, на сухом месте уложил рядышком селезней, от которых не мог оторвать глаз, и начал соображать насчет завтрака.
Собрав немного сучьев, я с трудом развел небольшой костер, поставил на него крышку котелка – сковородку, пожарил сало, разбил яйца – и через пять минут первое горячее блюдо готово. Пока я управлялся с яичницей, в котелке, поставленном прямо на огонь, разогревалась каша. Плоскую канистрочку из нержавейки емкостью в пол-литра поставил в двадцати сантиметрах от огня. В ней от лучей костра разогревался чай. Конечно, термос удобней, но в нем при большом объеме мала вместимость.
Пока разогревалась каша, я думал о том, как с добычей вернусь домой, как семья будет радоваться и ликовать. Пригласим друзей – то-то будет праздник!
Когда я наполовину употребил кашу, над головой раздался свист крыльев. Подняв голову, я увидел утку и селезня, пролетавших на небольшой высоте. Я проследил за ними. Вот они, удаляясь, уменьшились в размерах, стали неподвижными точками, затем сбились набок и стали увеличиваться – утки возвращались. Сделав круг и резко снизившись, пролетели над моей головой на бреющем полете, еле шевеля крыльями, причем, селезень повернул голову и черным блестящим глазом посмотрел вниз, словно хотел увидеть, что осталось в котелке. Когда, немного отлетев, утки снова стали разворачиваться, еще более снижаясь, я потерял самообладание, отбросил ложку, схватил ружье, вскинул его, поймал на мушку селезня и (надо же такому случиться), когда он оказался на одной линии с уткой, нажал на спуск. Селезень перевернулся и глухо ударился о землю. Утка же пошла по наклонной, упала я пятидесяти метрах, стала подпрыгивать и бить крылом.
Первым моим желанием было забросить утку куда-нибудь, пока никто не видел. Ведь если я убил лишнего селезня – я браконьер, но если я весной убил утку, которая летом дала бы выводок – я преступник, которого нужно судить, отобрать ружье и исключить из общества.
Но вскоре я успокоился, найдя причину оправдать себя – я же не народно, я убил нечаянно…
К этому моменту погода разгулялась, тучи разошлись, солнце сияло, ветер утих и сделалось удивительно тепло. Я скинул телогрейку, положил ее на кучу камыша, лег на нее на спину, заложил руки за голову и стал смотреть в небо. Ничто так не успокаивает, как голубое небо, вода тихого озера и пламя костра. Я представлял себя на парусном корабле, который бесшумно мчится по бескрайнему морю.
Под влиянием сытного обеда и тепла я задремал. Проснулся от какого-то шороха. Приподняв голову, увидел, как мимо меня пробежали два крупных продолговатых зверька, которые скрылись в траве. Через минуту они вернулись, высунули из травы свои усатые мордочки и снова исчезли. Это были выдры. «Играют» – решил я.
Я встал, посмотрел туда, куда убежали зверьки. Их я больше не увидел, зато увидел нечто другое. Я увидел, что остров каким-то образом изменился. Что именно изменилось, я сразу не мог сказать, но отчетливо чувствовал, что остров уже не тот, каким был он с утра. Блуждая по нему взглядом, я наконец понял: остров стал длиннее. «Вода спадает», – решил я. Однако когда посмотрел вправо, то увидел небольшое деревце, которое на четверть стояло в воде. Между тем, когда я ломал с него ветки для костра, оно стояло на сухом месте. Значит, вода не убывает, а прибывает…
Остров стал не длиннее, а уже, потому что боковые его берега, более низкие, подтопила вода. Я не придал никакого значения этому обстоятельству – прибывает, ну и пусть прибывает… Когда же я снова увидел зверьков, стоявших на самом возвышенном месте на задних лапках и испуганно озиравшихся вокруг, мне стало не по себе. Выдры не играли, они тревожились. Их беспокойство передалось и мне.
Я отмерил от края воды десять метров, воткнул палку и с часами и стал наблюдать. Через полчаса вода дошла до палки. Было одиннадцать часов. Семен обещал приехать в четыре. Если вода будет прибывать такими же темпами, то в пять часов я окажусь вместе с островом под водой. Я почувствовал себя на корабле, который дал течь и медленно тонет.
Я забегал по острову, ища спасения. Не найдя ни одного дерева, на которое можно было бы взобраться, я вынес на самое высокое место вещи, а ружье повесил на единственное небольшое деревце, с которого ломал сучья.
Вода продолжала прибывать. В три часа она скрыла остров, и я оказался в воде. Я оглянулся вокруг и увидел, что стою в центре огромного моря, а мутная безжалостная вода с шумом проносится мимо. Я пошел к деревцу, на котором висело ружье, обнял его и стал спиной к течению. Подъем воды теперь я определял по сапогам. За час вода поднялась до колена и стала не просто нестись мимо, а давить сзади, и этот напор я ощущал с каждой минутой все сильнее и сильнее. Конечно же, я сильно испугался, но мысль о том, что я могу утонуть, была противоестественна и нелепа.
В четыре часа вода полилась холодными струйками за сапоги, и дрожь пробежала по телу. Я усиленно отгонял мысль о том, что сегодня воскресенье, что Семен может запить и не приехать вообще.
Вода стала давить так, что я хоть и упирался ногами, но все сильней и сильней наваливался на деревце, и оно постепенно сгибалось. Если деревце переломится – я упаду, побарахтаюсь по пояс в воде метров пятнадцать, потом ухну на шестиметровую глубину – и конец… Через неделю всплыву где-нибудь под Ростовом…
Я теперь смотрел только перед собой на мутную воду, в которую мог упасть с минуты на минуту. Краем глаза увидел, что справа от меня что-то проплыло. Когда это что-то отплыло дальше, я увидел, что это моя дичь и сумка, которая, кружась, все погружалась и наконец исчезла под водой.
В половине пятого в наружном крае левого глаза как бы появилась соринка, которая, однако, не резала глаз, а только смещалась то вверх, то вниз. Скосив в ту сторону взгляд, я увидел лодку. Семен спешил, но лодка продвигалась очень медленно. Казалось даже, что она просто качается на одном месте.
«Да скорее же!» – шептал я, сцепив зубы. Семен был уже метрах в ста от меня, и я ясно видел, как он отчаянно махал веслом, борясь с течением, сносившим лодку вниз. И вдруг – крак! Этот «крак» я не услышал, а ощутил всем своим телом и нутром. Что-то обломилось в корнях деревца, и оно наклонилось над водой под углом в сорок пять градусов. Я уже вытянул вперед руки, готовясь упасть в воду, но деревце пружинило и держалось. «Господь милосердный, Матерь Божия, Пресвятая Богородица, царица небес», – залепетал я, и не столько потому, что вдруг уверовал в Бога, сколько потому, что в моем положении ничего другого не оставалось. Утонуть на глазах у Семена, когда помощь уже рядом, было бы воистину наказанием Божьим.
Хлопая по волне, лодка подошла. Я сейчас же вцепился в нее. Семен больно ударил меня веслом по руке.
– Не хватайся! Перевернешь!
Борясь с течением, упираясь веслом в дно, Семен продвинул лодку мимо меня, ухватился за ветку куста – лодку сейчас же развернуло, и нос ее оказался рядом со мной.
– Клади ружье и садись! – крикнул Семен.
Трясущейся рукой я не сразу снял с сучка ружье, затем положил его вдоль лодки и упал поперек сам. Болтал ногами, перевалился через борт и упал на дно, налив половину лодки воды.
В доме Семена и меня раздели, дали водки, напоили горячим чаем, уложили в постель, накрыв одеялом и полушубком. Дон ночи я трясся в ознобе и не мог согреться.
В те времена мне, человеку при руководящей должности, пойти в церковь – значило автоматически остаться без работы, но я пренебрег этим обстоятельством и в первое же воскресенье пошел в ближайшую церковь (Ильинскую), поставил свечку, сделал пожертвование и отслужил «О здравии».
С тех пор за селезнями – ни ногой.
Яков КРАВЧЕНКО,
член Союза писателей России,
Почетный охотник и
Почетный гражданин г. Острогожска.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
