Новелла. Василий Шишлов, «Первый снег»

Редкие снежинки, крупные, как бабочки, летели сверху медленно, нехотя, будто присматривались и выбирали темные пятна на земле, куда они должны опуститься и прикрыть эту черноту. А таких черных пятен становилось все меньше и меньше; снег шел половину вчерашнего дня и всю ночь; с утра перестал, а к вечеру опять посыпались редкие снежинки. Ярче и выпуклей чернели голые ветки лип, тополей и березок во дворах; на гроздьях рябин появились белые шапочки, и казалось, что...

ПЕРВЫЙ СНЕГ

Новелла Редкие снежинки, крупные, как бабочки, летели сверху медленно, нехотя, будто присматривались и выбирали темные пятна на земле, куда они должны опуститься и прикрыть эту черноту.

А таких черных пятен становилось все меньше и меньше; снег шел половину вчерашнего дня и всю ночь; с утра перестал, а к вечеру опять посыпались редкие снежинки.

Ярче и выпуклей чернели голые ветки лип, тополей и березок во дворах; на гроздьях рябин появились белые шапочки, и казалось, что кто-то шутки ради развесил на деревьях красные корзиночки с кипенно-белой ватой. После затяжной ненастной и промозглой погоды побелели дворы, веселей и ярче светились окна домов; пешеходы не спешили, как в осеннюю слякоть. Дворники расчищали тротуары, во дворах снег лежал белый, еще не во всех местах тронутый ногами прохожих. Да на него и ступать-то было боязно: не хотелось портить этой белизны, этой яркой чистоты.

Дышалось легко, морозец был слабеньким и не мог убить щекочущего ноздри арбузного запаха первого снега. Первоклашки и третьеклашки лепили снежных баб, раскрасневшись, играли в снежки. Бабушки прогуливали своих укутанный внуков и внучек – кто в коляске, кто уже в санках.

…Двухлетний карапуз, несмотря на уговоры хлопотливой бабушки, слез с санок и, ухватившись за их спинку, самостоятельно топал. Топ-топ – и хитровато поглядывал на бабушку: как она там присматривает за ним, как оценивает его самостоятельность. Украдкой взял варежкой снег и – прямо в рот: какое оно на вкус, это белое холодное чудо?

– Нельзя, Денис, бяка, тьфу! – бабушка старается выбить белый комочек из его ручонки.

Денис смеется, прячет ручонку за спину и, хитровато прищурясь, начинает нагибаться снова. Что-то увидев, распрямившись, показывает бабушке:

– Баба, там… там обачка…

И правда, собачка. Черная, длинноухая, с кудрявой шерстью, она, наверное, как и Денис, видит это белое и холодное чудо в первый раз. Собачка по очереди старательно отряхивает лапы от налипшего снега и, остановившись у санок, вопросительно смотрит на Дениса: мол, объясни, что же это такое, белое, и откуда оно взялось.

Денис, бросив санки, ковыляет к ней, а она, пятясь, поднимает хвост и повиливает им из стороны в сторону.

– …Обачка, гав, гав… – старается приблизиться к ней карапуз.

Собачка пятится, поднимает уши и лает.

Денис останавливается и смотрит на нее: ты что, я ж тебя не трогаю, хочу только погладить, – и протягивает руку.

Собачка отскакивает в сторону и начинает незлобиво лаять.

– Денис! – испуганная бабушка хватает его и усаживает в санки. – Нельзя, Денис, трогать незнакомых собачек, укусят…

– Марта, ко мне! – строго произносит мужской голос. Бабушка вскидывает голову и внимательно смотрит на мужчину.

Серая каракулевая безухая шапка, черное драповое пальто с таким же каракулем; в левой руке черные кожаные перчатки

. – Ох и неслушница ты, Марта! – треплет за загривок собаку незнакомец.

А бабушка… Она силится и никак не может вспомнить, кому принадлежит этот до боли знакомый голос. Неужели это он, Борис?!

– Извините, – бабушка подходит к незнакомцу и внимательно снова смотрит на него через очки.

– Борис, это ты? Извините, вы?

Совсем запутавшись, она смущенно замолкает. Конечно, это же он, Борис, – ее первая любовь! Вон и черная родинка над левой бровью, и шрамик над верхней губой. Он, он!!! Господи, неужели это не сон? Сколько лет прошло, а ее, как шестнадцатилетнюю, всю обдало жаром. Сколько бессонных ночей провела она из-за него, сколько мокрых подушек было в постели! И посчастливилось-то всего один разок сходить с ним в кино. Всего один разок!

Клаву, его любовь, срочно вызвали в цех: что-то не ладилось с плавкой в литейке. До сих пор она помнила накинутый на плечи Борисов пиджак и теплоту его плеча, к которому она прижалась на открытой летней киноплощадке. Она плохо понимала, что происходило на экране, до сих пор помнит клоуна и слона, которому он давал команду: «Аида, ап!», и тот послушно становился на задние ноги. На ватных ногах она дошла с Борисом до подъезда общежития и долго лежала в постели с открытыми глазами и не смогла заснуть долго даже после прихода Клавы из цеха.

Борис приняли в Московский институт сплавов и стали. Поженившись с Клавой, они уехали. – Борис, это ты? – голос у бабушки какой-то робкий, извиняющийся: вдруг ошиблась, заговорила с незнакомым, посторонним?

Видно было, что и мужчине что-то показалось знакомым в ее голосе. Он внимательно рассматривал смущенную полноватую женщину в очках.

– Это ты, Зоя? – голос его был не слишком уверенным и тоже извиняющимся. Мол, уж ежели ошибусь, то что с меня возьмешь – столько лет прошло.

– Опять, Зоя… Господи, да что же это такое? Всю жизнь меня так и зовешь: Зоя да Зоя… Да не Зоя я…

Денис, сопя, слезает с санок и переводит заинтересованный взгляд с бабушки на дядю, потом опять на бабушку; такого тревожного голоса он у нее еще ни разу не слышал.

– Да Зина я, Зина, вспомни Борис! Зина! А ты так и не смог запомнить. Эх ты!

Оба чувствовали себя неловко, как люди, встретившиеся после долгой разлуки. Вопросов вроде бы и много, а вот о чем спросить, с чего начать?

Бабушка смущенно смотрит на Бориса:

– Ну что же молчишь? Господи, да начни же ты первым – все-таки ты мужчина. Ну, смелее, смелее!

Но он тоже молчал…

– Как там в Москве, как Клава? – первой начинает бабушка.

Борис опускает голову и разводит руками:

– Схоронил… Три года назад…

И вновь неловкое молчание…

– …Сын, майор, в Чечне… – голос Бориса садится, и он начинает ловить ртом воздух. Сунул таблетку в рот, пососал, глубоко вздохнул.

– Вот так и живу – один. А ты-то как? – старается поддержать разговор.

– Да вот с внуком гуляю. Ох и непоседа! И любопытный очень не по годам: это что? а что это?.. Родители весь день на работе. А мне что? Я на пенсии.

– Здоровье как? – Борис уже справился со своей слабостью.

– Как говорит один мой знакомый, сегодня хуже, чем вчера, а завтра будет хуже, чем сегодня. Но пока Бога гневить нечего. Иногда прибаливаю, что поделаешь, годы. Вот третий внук уже… – старается поддержать угасающий разговор. – Закончила институт, работала конструктором в инструментальном отделе. Теперь стала «тыбы»…

– Как «тыбы»? – жмет плечами Борис.

– Вот так: «ты бы сходила в магазин, ты бы заплатила за квартиру, ты бы сготовила» – и так каждый день. Ты бы да ты бы, – торопилась Зина.

– А муж-то что, кто он?

– Шофером работал, попал в аварию. Остались дочь и сын. Дочь замужем за военным, на Камчатке. С сыном живу…

– Прости, Зина, – извинившись, Борис трогает Зину за плечо, – домой пора. Сестра уже, наверное, стол накрыла, ждет к ужину. Марта, домой!

Собачка подбежала и подняла голову. Мол, ну что ты, хозяин, только разыгрались, на улице хорошо, а ты домой.

– Домой, домой, Марта…

Денис сморщил нос и, набрав в ладошку снега, бросил в Марту. Она, играясь, отскочила в сторону.

– Да что же ты, горюшко мое, делаешь, – возмутилась бабушка. – Варежки растерял… Ищи их теперь… Она незлобиво шлепнула внука, потерла его руки и натянула на них варежки.

– Садись, домой тоже поедем…

Денис, сопя, тут же начал вскарабкиваться на санки.

– Завтра выйдешь гулять … с парнишкой? – обернувшись, неожиданно спросил Борис. – Выходите! Выходи, ладно?

Бабушка вздохнула и повезла внука к подъезду. Приближалось время ужина, и мальчонку нужно было кормить.

…А снег пошел гуще, налипал на проводах, подоконниках, в белые папахи одевал на столбики заборов, засыпал птичьи следы и следы Марты.

Из открытых кое-где форточек доносились сигналы точного времени…Василий ШИШЛОВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.