Культура
Письма об Алексее Кольцове. «И мудрости светильник…»
13.10.2009 09:12
Кольцов не особенно вникал в текущие события, он не был поэтом политически заряженным. Однако общее состояние народных дел чрезвычайно его волновало. Более того...
Ему было не до поэтического творчества, когда бедствовали земляки
Кольцов не особенно вникал в текущие события, он не был поэтом политически заряженным. Однако общее состояние народных дел чрезвычайно его волновало: засуха, недород, другие стихийные бедствия, голод, болезни и т.п. Более того, от материального положения народа напрямую зависело его душевное и творческое состояние: ему было не до стихов, когда народ бедствует. Он видел и чувствовал, как движется время, какие изменения происходят в обществе, в родном Воронеже, но об этом больше говорил в письмах, чем в стихах.
Наблюдения его интересны и требуют отдельного разговора.
Всем сердцем отдаваясь песням и преданьям далекой старины, всем ее сохранившимся приметам, Кольцов видел, как стремительно уходит эта старина в историческую тьму, а наступающее новое вряд ли способно достойно заменить ее. Он ощущает свое кровное родство со стародавними временами, свою причастность даже предалеким временам язычества и богатырства, однако и эти времена перестают радовать его, а вызывают какой-то неописуемый ужас.
Порой во тьме пустынной ночи,
Былых веков живые тени
Из глубины своей выходят –
И на людей наводят страх.
Ему представляется, как из мрака или тумана вырываются злые чудовища - и от одного их взгляда замертво падает человек. Или вдруг внезапно разверзаются мрачные недра истории, откуда является царь-ханжа со своими опричниками, чтобы крови напиться и досыта наесться «человечины сырой». Оказывается, ни в прошлом, ни в настоящем нет отрадного пристанища душе. Но если мир такой злобный и кровожадный, тогда зачем жить на свете? Ведь люди буквально пожирают друг друга ради власти и богатства. Придя в отчаяние, Кольцов просит Бога:
О, просвети мне мысли, –
Не радостны они, –
И мудрости светильник
Зажги в моей душе.
Кольцов и начал свое поэтическое поприще «Разуверением» - подражательным, книжно-романтическим неприятием земной жизни.
Я страну земную
С упреком тайным разлюбил;
Душой постигнул жизнь другую,
В ту жизнь мечту переселил
И странствуя без дальних нужд,
Земли жилец, земного чужд.
Но годы труда и творчества, опыт души и ума, общение с классиками, живыми и мертвыми, убедили его в обратном. Он закончит свой путь приговором беспочвенной мечтательности, осуждением скороспелых порывов к неземному, оторванному от повседневных забот и обязанностей существованию, неприятием чисто словесного, беспредметного мудрствования. В этом он резко расходится со своими друзьями-любомудрами, для которых философствование стало основной, первой, а не второй, зависимой от первой, жизнью.
Не время ль нам оставить
Про небеса мечтать;
Земную жизнь бесславить,
Что есть – иль нет, желать?
Там, в далеких эфирных мирах, мы могучи, важны и значительны. Там мы на все способны и все можем осуществить, потому что всего достигаем мечтой и словесными построениями, не ведая сопротивления, не проверяя свои мечты реальностью. Поэт сомневается, искренни ли мы (как видно, он не отделяет себя о друзей-любомудров, которым обязан многим), убеждая себя и других, что не стоит дорожить земной жизнью. Ведь все, что дорого и нужно человеку, все это здесь, на земле, все дары ее, вся краса.
И сердца жизнь живая,
И чувства огнь святой,
И дева молодая
Блистает красотой!
Алексей Васильевич Кольцов жил полнокровной – и духовной, и земной жизнью. «Поэзия жизни» – так определил Белинский творчество А.С.Пушкина. Так можно сказать и о Кольцове, который, по словам Добролюбова, был «чужд всякого фантазерства».
Человек земной дальше некуда, Кольцов, однако, не был приземленным и бесчувственным дельцом. Он безоглядно отдавался мечтам и заманчивым снам, превыше всего ценил прекрасные создания искусства, страстно любил музыку, оперу, театр. Самохарактеристики поэта-прасола порой озадачивают своей непредсказуемостью, противоречат сложившимся представлениям о нем: «очарованный утром, обманутый полднем», «мой дух неволей очарован и дольним счастием пленен», «земли жилец, земного чужд», «я дух изяществом питал», «обожатель всего прекрасного», «добрый трубадур» и т.п.
Все это говорит о том, что Кольцов осознавал и свою принадлежность земной жизни, и свое инобытие в искусстве. Земное и небесное, замечает поэт, слишком далеко разошлись, и он своей песней и своим земным подвижничеством пытается сблизить их в стремлении к высшей гармонии. И тут он сродствен А.С.Пушкину.
Думы А.В.Кольцова, в особенности письма, – это свернутые миниатюрные драмы, в которых разыгрываются нешуточные, вплоть до смертельного исхода; конфликты между человеком и обстоятельствами, между соперниками или социально неравными. При этом он отдает должное каждой стороне и не желает окончательной победы одной над другой – это только во власти Бога. А если перевести это на язык автобиографии, то он не хотел победы чисто духовного над материальным, не хотел оставить прасольство и купечество ради свободного литераторства, как наставляли его друзья.
Поначалу отношение к своим стихам, да и к самому себе, у него довольно ироническое и даже критическое – так принято было относиться к людям низшего сословия. На самом же деле это было с большими поправками: тут проглядывали и напускное смирение, и гордыня, и трезвая оценка самого себя как человека умного, дельного и с недюжинным поэтическим призванием. Малая образованность, элементарная неграмотность, головокружительный прорыв из мещанских низов на литературные вершины Золотого века – все это растревожило и смутило его, и он порой не мог четко определить свое местоположение.
Его самооценки нередко самоуничижительны и несправедливы, но в них заложена и суровая требовательность к себе: «я мещанин, а не поэт», «незначительный мечтатель», «я такой поэт, что на Руси смешнее нет», «что, крошка мелкая, я значу?», «я недоросль, а не мудрец», «не велика спица в колесе», «торгаш-горемыка», «между своими братьями я чучело», «природа дала мне так немного», «я в этих делах большой осел» и т.п. Ясно: чтобы так бесстрашно называть себя, надо быть выше самого себя и осознавать свои возможности. Скорее всего, словечки эти доносились из злопыхательской торгашеской среды, о которой он писал В.Г.Белинскому: «И я как еще пишу? И для чего пишу? Только для вас, для вас одних. А здесь я за писание терплю больше оскорблений, чем снисхождений. Всякий подлец так на меня и лезет: дескать, писаке-то и крылья ощипать».
Великие писатели Золотого века, которые хорошо его знали, его талант, его проницательный ум, его способность все понимать и схватывать, только и делали, что помогали ему развернуть орлиные крылья.
Стихов своих он тоже не жаловал: годится – в печать, не годится – в огонь. И никогда не канючил, не настаивал на публикации, не совался с отвергнутым по другим редакциям. Он очень нуждался в таких суровых и правдивых ценителях, как Серебрянский, Белинский, Станкевич, Боткин, Жуковский, Краевский, но как бы всегда упреждал их критику заниженными оценками: «мои стишонки», «мое маранье», «ветошь», «безделица», «прегадкие пьесенки», «глас лиры тихой и нестройной», «здесь каждый стих, чай грешный бред», «звуки самодельной лиры», «скудный труд» и т.п. Не привлекло его даже пушкинское «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».
Ради денег он и не мыслил, и не надеялся писать: «Положить надежду на мои стишонки – что за них дадут? и что буду я за них получать в год? – пустяки: на сапоги, на чай – и только». Однако, «чем тяжелее жить мне в мире, – пишет он Никитенко, – тем боле становится желание заниматься словесностью. Почти полюбил эти досуги всей душой». Отсюда максимальное требование - «при сборе книги выбирать вещи одни добрые, а не кой-какие слабые», и смотреть на них надобно «не со стороны мещанина, а со стороны обыкновенного человека», то есть без всяких скидок и предпочтений.
«Будь в ничтожестве велик», – наказывает он себе. Ничтожество тут не как низкая самооценка, а как социальное клеймо, узаконенное существующей табелью о рангах. По его письмам видно, какие оскорбительные словечки о себе приходилось ему выслушивать от надутых купчиков, самодовольных чиновников. Их раздражала его независимость и непохожесть на других, его стремление жить более высокими интересами, чем подлым барышом и разгулом: писать стихи, читать книги, общаться со столичными литературными светилами. (Заметим, кстати, что за помощью по своим делам Кольцов обращался не просто к высокопоставленным лицам, а к виднейшим литераторам, а со многими он общался бескорыстно, для души).
Как хотелось этим купчикам и чиновникам осадить его, унизить, втоптать в грязь: гоняешь, мол, скот на бойню, ну и гоняй, торгуй, мошенничай, а не за свое дело не берись, не лезь на гору. Какую силу характера надо было иметь, чтобы выстоять под напором издевок и не свернуть со своей тропы! Конечно, падающему подавали руку помощи из Москвы и Петербурга, но ведь до этой руки надо было дотянуться.
На снимке: из иллюстраций художника И.Архипова к стихам А.В.Кольцова.
