Культура

«По имени и отчеству»

Известный поэт, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии Егор Исаев – земляк воронежцев. Он родился в селе Коршево Бобровского района. Участвовал в Великой Отечественной войне. Его связывают узы дружбы с «Коммуной». Недавно «Литературная газета» опубликовала интервью с поэтом. С некоторыми сокращениями его опубликовала в сегодняшнем номере и «Коммуна»...

Известный поэт, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии Егор ИСАЕВ – наш земляк. Он родился в селе Коршево Бобровского района. Участвовал в Великой Отечественной войне. Его связывают узы дружбы с «Коммуной». Недавно «Литературная газета» опубликовала интервью с ним, которое мы считаем уместным перепечатать с некоторыми сокращениями и в нашей газете.

– Егор Александрович, каким вам представляется сегодняшнее время? – Говорят: «сложное», «непростое», «смутное». И при этом – глаза в сторону, как извиняются за что-то. Я же прямо вам скажу: безответственное. Доказательства? Вот они. Великий и могучий Союз был? Был. Работали все поля и заводы? Работали. Пионерские горны трубили летом по всем лесам? Трубили. А теперь где все это? Кто за это отвечать будет? Бумага? Телеэкран? Ждите. Там – простор риторике и демагогии.

Заладили: демократия, свобода… Свобода, спросите, от чего и от кого? От народа, что ли? Оно и видать. Мор-то вон какой идет. По полумиллиону, а то и больше покойников в год – на кладбище, под бугорок, а встречным потоком – миллиарды и миллиарды зелененьких из нашей казны в чужестранные банки, за бугор. А загляните в теле-ящик? Что и кто там главенствует? Настоящая драматургия? Поэзия? Документ? Нет, там вовсю гуляет подмена: героическое подменяется наглым, целомудренное – пошлым, общительное – развязным. Там на первом месте бандитский пистолет с глушителем и Лолита без комплексов. И еще – «звезды», «звезды», «звезды»… Впечатление такое, что все они поют ногами, а танцуют головой. Вот уж действительно – какая-то растрепанная гимнастика.

– Но вы известный поэт. Что бы вы сказали о литературе вообще и о поэзии в частности? – А лучше Библии не скажешь: «В начале было Слово». Это не просто мудрый афоризм. Это еще и прямое приглашение к действию, своеобразный, так сказать, нравственный указатель: куда идти и что делать. Слово – оно и прилагательный эпитет, и глагол-поступок, и родовое имя существительное. А если взять более крупным планом, оно и наше отчество и наше отечество. Документ, он обычно только фиксирует, удостоверяет, а слово-образ озвучивает, изображает, дает всему сущему определенный объем, эхо, пульс дает. И даже, если хотите, право на бессмертие. Такова магическая сила образа: Лев Толстой давно уже умер, а его юная прелестница Наташа Ростова до сих пор танцует на своем первом балу, а мудрый старик Кутузов решает в Филях: сдавать Москву или не сдавать? Такова сила главного слова – сила настоящей большой литературы, которая не просто обслуживает жизнь, а сама является жизнью.
Она к нам издалека-далёка,
Как свет с небес, как по земле – река,
Как зеркало с глубоким отраженьем
Всего, что есть в покое
и в движении.
Она и символ, и сама натура…

Откройте дверь – идет литература. Что же касается поэзии, то я лично все-таки предпочитаю дарить цветы золушкам, хотя, признаюсь, и к изящным феям весьма и весьма неравнодушен.

– А вы, оказывается, не только с поэзией, но и с публицистикой в ладу. – И с критикой не в разладе. Поэзия, она не только в себе и для себя. Она, как электричество, как особый вид энергии, – везде и во всем. Она – и красота, и польза одновременно. Праздник и будни. Она – и в цветах, когда весна, она и в плодах, когда лето и осень; она и морозоустойчивая озимь, когда зима. И опять – по кругу. Она и в слезах, когда печаль, она и во гневе, когда лицом ко злу. Она, если по-настоящему любишь, всегда талант.

– Вы когда-то заведовали редакцией поэзии в издательстве «Советский писатель». Что это вам как поэту дало? – Прежде всего – возможность общения. Общения, как говорил Маяковский, с поэтами – и разными и хорошими. А это значит, и со всей страной в стихах. Я же ведь не только отбирал и готовил к изданию их рукописи, я же и учился у них. И, конечно же, занимался будничным делом – редактировал.

– И кого, интересно? – Ну, например, Твардовского. Помню даже такой случай. Работая над его рукописью «Стихи этих лет» (кстати, я был инициатором этого издания), я предложил Александру Трифоновичу снять одно небольшое стихотворение. Какое, точно не помню. Твардовский насупился и спросил: «А почему?» «А потому, что оно не ваше, – ответил я. – И по своей интонации не ваше и вообще по языку». Твардовский перечитал вслух это стихотворение, посмотрел на меня своим прямым долгим взглядом и, просияв лицом, сказал: «А, пожалуй, вы правы! Не мое. Давайте снимем». Книга через месяц вышла, и Александр Трифонович подарил мне ее с такой вот непростой надписью: «Исаеву, моему либеральному редактору».

– А с политиками высокого ранга вам приходилось общаться? – Приходилось. И косвенно, и прямо. Косвенно с Ельциным – со слов его предвыборного интервью, которое он дал журналисту Караулову. На вопрос журналиста, кто ему наиболее интересен из современных поэтов.

Два раза я общался с Путиным. Накоротке, правда, но общался. А когда мы отмечали его юбилей, я послал ему такую телеграмму: «…Иногда снижение в народ бывает превыше восхождения на трон. Примеры: Дмитрий Донской, Толстой, Шолохов. Нечто подобное просматривается и в вашем общении с простыми людьми…» А потом на приеме в Кремле я посчитал уместным сказать ему: «Ждем дела».

– Егор Александрович, вы, как известно, больше эпик, нежели лирик. Скажите, что вас сильнее всего подвигло к такому многолетнему труду, к написанию дилогии «Суд памяти» и «Даль памяти», за которую вы получили Ленинскую премию? И какие идеи легли в основу этих произведений? – Первая идея – в «Суде памяти» – это кого мы победили, и вторая – в «Дали памяти» – это какой ценой мы победили. И во имя чего. Теперь отвечу и на вторую часть вашего вопроса. Более сложную. Читатели обычно думают, что у любого литературного, и не только литературного, произведения есть, как правило, один автор. Редко два. Ильф и Петров, например. Но это не совсем так. Есть еще и третий, и четвертый, и пятый-десятый… Это сам жизненный материал. В данном конкретном случае – это Вторая мировая война и все ее основные, так сказать, образы-фигуранты.

Первый образ-фигурант – это стрельбище. По своей пропускной способности, если вдуматься, стрельбище превосходит, пожалуй, все молитвенные заведения на земле, храмы всевозможных конфессий и времен. Через стрельбище из века в век прошли и проходят, как волна за волной, целые поколения молодых мужчин. Сначала выстрел по фанерному человеку, а затем по живому… А затем, а затем стрельбище перерастает как бы в реальную смертоубийственную войну, охватывающую собой все мыслимые и немыслимые пространства живой земли. Стрельбище становится кладбищем.

Второй образ-фигурант – это пуля, внешне гладко обкатанная и безобидная, как желудь, как зерно. Но внешность весьма обманчива. Пуля – праматерь всех снарядов, бомб, торпед и ракет. Она так же, как и стрельбище, способна постоянно преображаться и вырастать – вырастать и содержанием в себе убойного огня, и неограниченной дальостью траектории до поражаемой цели.
Разрыв! И в крошку города,
В лавину камнепада.
Тогда ни памяти, тогда
Ни костылей не надо. И, наконец, третий образ-фигурант – память. Память не просто как свойство нашего мозга – помнить, а уже как сомноженный в одном глобальном лице портрет всех матерей, потерявших на войне миллионы и миллионы своих детей. И солдат, и мирных жителей. Она – и маленькая женщина, и самый наивысший, в чем-то даже равный Богу су-ди-я на земле. И что самое важное: она судит не только главных преступников чудовищно содеянного, но и рядовых.

Вот с таким-то как раз трудным материалом для себя я и пришел однажды к Паустовскому. Константин Георгиевич внимательно выслушал меня и, прощаясь, сказал: «Молодой человек, вы, как мне кажется, нашли ключ к философии войны. Пишите». И я стал писать. Только не в прозе, как советовал мастер, а в стихах.

– А что вы сейчас пишите? – Как и прежде, в основном стихи. Короткие, правда…

– Для меня это новость! – Тогда читайте «Литературную газету». Она иногда меня печатает.

– И последний вопрос, даже, может быть, в чем-то неожиданный для вас. Верите ли в Бога или нет? – Почему неожиданный? На такой вопрос я уже однажды отвечал. Отвечу и вам. В Бога я верил даже тогда, когда не верил в него. Вера сама была во мне. Была, как вот этот воздух вокруг меня, как это синее небо с солнцем надо мной, была, как сам я, грешный, на этой живой земле. Можно ли во все это не верить, а?

– А каково ваше отношение к Церкви? – Церковь для меня, если говорить сугубо светским языком, – это все равно что многопрофильный, нескончаемый университет, который и преподает веру в Бога, учит нас сообщности, справедливости и добру.
Огорчает лишь одно:
излишняя позолота.
А сердцу хочется простого
Добра от образа Христова.

Беседовал
Геннадий СЮНЬКОВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.