Поверх барьеров

27.03.2012 09:30

Сегодня 85 лет со дня рождения выдающегося музыканта Мстислава Ростроповича. Из всей программы последнего пребывания маэстро в Воронеже в декабре 2006 года наибольший интерес вызывает его встреча со студентами ВГУ.

Дата | Сегодня 85 лет со дня рождения выдающегося музыканта Мстислава Ростроповича

Виолончель Ростроповича я впервые услышал ещё до его эмиграции, в студенческую пору в Свердловске. Мы тогда часами мёрзли у кассы филармонии, чтобы достать билет на концерт прославленного музыканта. И из всей программы последнего пребывания маэстро в Воронеже в декабре 2006 года мне интереснее всего представлялась его встреча со студентами ВГУ.

Хотелось узнать, слышала ли нынешняя вузовская молодежь о Ростроповиче? Есть ли у нее тяга к классическому искусству, высокой музыке? О чем молодые люди станут спрашивать именитого гостя? И дойдут ли его слова до аудитории, возникнет ли при общении душевная связь?

Талант доброты

Наверное, тем же самым был озабочен и сам маэстро, когда входил в актовый зал, наполненный преподавателями и студентами Воронежского государственного университета. Но Ростропович не был бы Ростроповичем, если бы не смог с первых же минут овладеть вниманием аудитории. Он не стал изображать из себя «любимца богов», обласканного славой и сильными мира сего, а начал с того, что рассказал о своем детстве, о подростке суровой военной поры, рано потерявшем отца, о том, каким житейски трудным был путь к вершинам музыкального искусства.

Мстислав Ростропович на встрече в Воронежском музучилище им. Ростроповичей. Фото Михаила Вязового

Нельзя было без волнения слышать, как пожилой человек, столько всего видевший и познавший на своем веку, оказывается, до сих пор хранит в своей благодарной памяти людей, давным-давно когда-то оказавших ему посильную помощь, сделавших добро. Он со слезами на глазах рассказал о простых москвичах, в своей тесноте приютивших семью Ростроповичей, когда отец привёз в столицу шестилетнего Славу учиться музыке. О старике «с бородищей», подарившем просто так, от доброты душевной, замерзавшим в эвакуации в Оренбурге сиротам печку-буржуйку и повозку дров.

«И когда мне самому удаётся сделать что-то хорошее в жизни, я обращаюсь мысленно к этим людям – уверен, что они слышат меня, – и говорю: это же вы научили меня творить добро!» – с чувством говорил Мстислав Леопольдович.

Он постарался уверить молодых слушателей в том, что всё на свете движимо стремлением к добру и совестью людей. Злым людям не даётся настоящее искусство, «гений и злодейство – вещи несовместные». И в подтверждение рассказал о своей дружбе с Дмитрием Шостаковичем.

Видимо, не только талант и мастерство молодого исполнителя расположили к нему выдающегося композитора двадцатого века, но и душевная чуткость, способность к сопереживанию. Когда на композитора начались гонения из-за обнаруженного советскими бонзами «формализма», он, сторонясь всякого другого общения, звал к себе Ростроповича.

«Я мчался, думая, что потребовалась какая-то помощь, ведь у Шостаковича было слабое здоровье. А он просто хотел, чтобы я побыл с ним. «Слава, давай помолчим вместе», – говорил Дмитрий Дмитриевич. Сидели, молчали, даже не глядя друг на друга, час, другой, время словно останавливалось. «Ну, легче стало…» – произносил Шостакович. И мы расставались».

И еще одну важную мысль постарался тогда внушить Ростропович студенческой аудитории: нельзя привыкать к творческому благополучию, обрастать житейским «жирком». Человеку, по его словам, даже полезны трудности, борьба. Душевное благополучие притупляет эмоциональное восприятие жизни, гасит творческие порывы.

«В Нью-Йорке один видный оркестрант попросил меня послушать своих сыновей-скрипачей. Приезжаю на шикарную виллу. Хозяйка спрашивает, хочу ли я сперва отужинать, а потом послушать мальчиков, или наоборот. Житейская интуиция подсказывает, что лучше бы начать с ужина, потом он может и не получиться. И вот после угощения предстают передо мной два упитанных мальчугана. Вижу, им лень даже скрипки приподнять повыше. Сыграли что-то из Баха. Мать спрашивает: «Ну, как?..» Отвечаю: «Вы хотите их спасти?» – «Что значит – спасти?» – «Да вот хоть так – возьмите палку и отлупите. Пусть они узнают, что на свете есть несправедливость, горе и слезы. Тогда они будут способны что-то почувствовать».

Знаете, я заметил: стоит днем поспать, успокоиться – игра на вечернем концерте получается хуже, как-то благодушней, глаже. А вот если я зол, на себя главным образом, если силы вроде как на пределе, – тогда играю ярче, с искоркой. Шостакович однажды сказал со своим мягким юмором: «Подумайте, у Баха было два десятка детей. Чтобы их прокормить, ему ничего не оставалось, как только регулярно сочинять гениальную музыку».

Рядом с Солженицыным

Сам Ростропович при всём своём успехе, блеске никогда не забывал о тех, кто нуждается, кому сейчас хуже, чем ему. О меценатстве и благотворительности маэстро широко известно. Но студенты не могли не спросить его об отношениях с Александром Солженицыным. Мстислав Леопольдович рассказал, как в ноябре 1967 года он поехал давать концерт в Рязань, где в то время жил Солженицын.

«Я уже в то время считал его величайшим писателем, мечтал познакомиться с ним и выразить признательность за творчество, за мужественную гражданскую позицию. Вот и заявился после концерта к нему сам, без всякого приглашения. И был поражён, в какой бедности и в неудобстве живет великий человек под неусыпным наблюдением органов».

После того Ростропович еще несколько раз приезжал навестить Александра Исаевича. И всякий раз настаивал на переезде к нему на дачу в подмосковную Жуковку. Крайне недоверчивый, не любящий одолжений со стороны малознакомых ему людей, особенно обласканных властями, друживший больше с бывшими зэками, Солженицын всё же поверил в конце концов, что этот музыкант привязался к нему не из любопытства, а из искреннего сочувствия, ощутил в нём в чем-то родственную, творчески близкую натуру.

Четыре года прожил автор «Ивана Денисовича» на даче у Ростроповича и Вишневской в творческих трудах. «Не помню, кто в жизни сделал мне больший подарок, чем Ростропович этим приютом», – написал он потом в книге воспоминаний «Бодался телёнок с дубом».

По их переписке можно судить, как направлял Солженицын Ростроповича к общественному служению: «Я восхищаюсь твоим музыкальным гением, солнечностью твоей натуры, искренностью твоего мышления. Но одновременно и тревожусь. Тревожусь – каким ты останешься в русской истории и в памяти потомков. Искусство для искусства вообще существовать может, да только не в русской это традиции. Уж так у нас повелось, что мы от своих гениев требуем участия в народном горе».

Ростропович сам нашел повод для подобного участия, публично заступившись за Солженицына перед властями. Он разослал в центральные газеты письмо в защиту гонимого писателя и, шире, в защиту современной русской литературы. Этот мужественный поступок и послужил причиной отъезда Ростроповича и Галины Вишневской на Запад.

В отличие от многих других эмигрантов судьба России, русской культуры ни на минуту не переставала волновать артистов. На Западе Ростропович постоянно повторял: «Не успокоюсь, пока не состоится полное возвращение гения земли русской Александра Солженицына своему народу! Мы верны нашей дружбе».

Музыка без баррикад

Любовью к Родине, сопереживанием со всем происходящим в ней, импульсивностью и неравнодушием натуры можно объяснить и некоторые эмоциональные поступки музыканта.

Когда утром 19 августа 1991 года он узнал о событиях в Москве, тут же бросился в аэропорт, не успев предупредить жену и детей. Виолончель брать с собой не стал, понимал, что сейчас в России не до игры, не уверен был, останется ли в живых. В встревоженной Москве прямиком отправился в «Белый дом» в сопровождении увязавшейся за ним черной собачонки, три дня просидел в осаде, выходил разговаривать с военными и митингующими.

«Не жалеете сейчас о том?» – спросили его студенты. «Нет, и сейчас поступил бы так же, – ответил Ростропович. – Понимаете, мне показалось, что под угрозой опять оказалась русская культура, русская музыка, всё наше будущее. Неужели, думаю, опять станут командовать, запретят исполнять Шостаковича и Прокофьева? А то, что многое сейчас надо менять в нашей стране, это несомненно. Верю, что Бог не отвернулся от нас».

Побывавший почти во всех странах мира, подолгу живший в столицах мировой культуры, Ростропович говорил, что советская школа подготовки музыкантов остаётся всё-таки лучшей. И настойчиво подчеркивал общественную, нравственную роль музыки: «Её задача – миротворческая. Музыка снимает остроту конфликтов, противостояния и в трагические времена особенно целительна».

Слушая его в студенческой аудитории, я вспоминал, как маэстро всегда оказывался в центре общественного внимания. В молодости он высаживался в Арктике, чтобы играть там на виолончели полярникам под аккомпанемент баяна. На похоронах Андрея Тарковского он играл на церковной паперти. В Берлине виолончельным концертом по собственной инициативе сопровождал падение знаменитой стены.

Нередко именно лишь подобные поступки замечала пресса, придавая им политическое звучание. Но такой уж был характер у Ростроповича – быть все время на людях, избегать одиночества, мало спать, есть, не глядя в тарелку, одеваться с небрежной простотой, всегда торопиться и всюду поспевать, с каждым человеком, будь это испанский король или московский водопроводчик, находить контакт, сокрушая все преграды и предрассудки своей эмоциональной непосредственностью и неизбывным дружелюбием. И мне показалось, что воронежские студенты в тот день всё это прекрасно почувствовали, поняли и оценили.

Геннадий Литвинцев

Источник: газета «Коммуна» №42 (25870), 27.03.2012г.

https://www.communa.ru/kultura/poverkh_barerov/