Культура
Рассказ. Анатолий Старухин, «Смерть Кофейной мельница»
16.02.2004 00:00
Анатолий СТАРУХИН – известный читателям «Коммуны» журналист, в прошлом собкор «Комсомольской правды», «Правды», других центральных изданий, ныне – газеты «Трибуна» по ЦЧР. Сегодня Анатолию Старухину исполняется 65 лет. В свою первую районку он пришел с дипломом техника-топографа, человеком молодым, но уже исходившим тайгу северного Урала, Западную Сибирь, степи Алтая, Казахстана и Камчатку. Его впечатления остались в дневниках и набросках, в литературных «эскизах», среди которых и рассказ «Смерть Кофейной мельницы».
Анатолий СТАРУХИН – известный читателям «Коммуны» журналист, в прошлом корреспондент «Комсомольской правды», «Правды», других центральных изданий, ныне – собкор газеты «Трибуна» по Центрально-Черноземному региону и постоянный автор нашей газеты.
Вся жизнь – на журналистской стезе?.. Оказывается, не вся… В свою первую редакцию районной газеты он пришел с дипломом техника-топографа, человеком молодым, но уже исходившим по экспедиционным маршрутам тайгу северного Урала, Западную Сибирь, степи Алтая, Казахстана и Камчатку.
Что, какие наблюдения до сих пор таит, оставила в памяти и душе его первая бродячая и, бесспорно, одна из самых романтических профессий – осталось в дневниках и набросках, отчасти в литературно оформленных «эскизах», среди которых оказался и рассказ «Смерть Кофейной мельницы», который мы сегодня предлагаем читателям.
Анатолий СТАРУХИН
РАССКАЗ
Смерть Кофейной мельницы
Тверже снега только лед, – подумал техник, и заскрипел лыжными полозьями по бриллиантовой крошке. С маху воткнул штатив в твердь. Давний снег стиснул таежную землю крепче возлюбленного и лыжи нехотя бороздили по его бисеру крупиц сродни песку.
Вчера уработались так, что хоть всю бригаду на носилки клади. Топограф Серега, малый девятнадцати лет, чей еще хрустящий диплом был кинут на дно сейфа отрядовского кадровика, привычно пропустил между ножек штатива-треноги лыжню, споро выровнял продолговатым уровнем нивелир и начал брать отсчеты с задней рейки. Цифры рисовал острым концом лыжной палки на серебре девственного снега, потому что записатор, москвич-студент Алик циркулем шарашился далеко сзади – он видел лыжи впервые. Его шуганули из института за подпольный самиздат, дабы он потом добыл право на дальнейшую науку. Алик спишет со снега цифры и будет дальше мучиться, пытаяь догнать техника.
Мимо штатива пропыхтел Коля-Медведь, аморфная юная глыба из черноземной деревеньки в курской глуши – на правом плече трехметровая яркая рейка, в левой лапе – лыжные палки, крытый полушубок стянут веревкой на бочкообразной талии. Сегодня легче. Пал снежок… Впереди всех, как и положено, постоянно с топором наотмашь, Витька-Кофейная мельница. Он кладет два следа в податливом пуху и вхмахами топора машинально сечет ветки. Витька – фитиль, старый экспедиционный сушняк под два метра, когда-то правильное и даже красивое лицо иссечено морщинами, в подглазьях отвислые мешки.
Всякий раз после запальной гонки, через полкилометра, он резко тормозит, выдергивает голую ногу из валенка и тыкает ею в снег – снег оплавляется и пускает пар. Потому Мельница и не пользуется носками и портянками. У него, как сам он утверждает, два миллиона болячек, но все – терпимые. Какие – точно не сообщает. Вроде бы он – бывший беспризорник, вор, вечный бродяга, его сбрасывали с поезда – три перелома в ноге – вот он и унимает вечную боль холодом. Витька – балагур, в разговорах с работягами подшучивает, но при этом как бы нисходит до их уровня. Не зря он – старший рабочий по штату.
К концу дня и маршрута, само собой, первым высматривает среди штыков вершин деревянную триангуляционную вышку и до подхода бригады успевает взлететь по трухлявым лестничным маршам на самую верхотуру и уже там, довольный жизнью, над вселенским величием тайги, громогласно заводит блатной шансон. Его песня, не спотыкаясь ни и какие преграды, разносится до бесконечности, до самого северного сияния.
Вчерашний вечер был не как все предыдущие. Техник Серега обнаружил на отпечатке аэрофотосъемки черный квадратик размером с клопа среди типично светлого пятнышка поляны – туда и двинули. Обычно – это пустые, одинокие и промороженные до последнего сучка избы вздымщиков – собирателей живицы, попросту, сосновой смолы, что мошкой носятся летом по лесу. На этот раз на плоской крыше из дохлого, продырявленного ржой жестяного свитка, жиденько выстреливал дымок. Их встретил тощий мужичонка, с блестящим черепом вместо волос и с козлиной бородкой в одну прядь. Цепко охватив каждого слегка испуганным взглядом, он всем лицом расплылся в милостивой улыбке. Взгляд, правда, на полсекунды застыл на Кофейной мельнице, но скользнул далее… И лицо Витьки вдруг онемело, приобрело чужой оттенок: будто признало кого-то не из нежданных…
Милости просим, экспедиция… А я, братцы, вольный художник, живописую вот в уединении… Места дичайшие, неблагодарные, зато затишь полная для творчества… Лыжи сюда, под навес, ставьте… Сию минуту заварим все, чем богаты…
Кофейная мельница лицом стал совсем отрешенный, все равно, что с другой планеты. Он резко развернулся на одной здоровой ноге, ловко подобрав другую, и шагнул к чурке с воткнутым в нее топором. Еще долго со двора доносился треск раздираемых разогревшейся сталью сучковатых чурбаков. Все расположились за дощатым, длинным приземистым столом, открыли консервы, уж разложили по разным посудинам успевшие вскипеть макароны и начали разливать в мятые кружки чай.
Мельница вошел в избу напоследок, чиркнув головой о верхний косяк двери. Художник, собрав воедино множество картонок с однообразными пейзажами, скрылся за занавеску и долго не высовывался, словно что-то соображал трудное, либо готовился к персональному вернисажу.
На столе уже главенствовала бутылка спирта – остаточная порция из рюкзака техника. Занавеска колыхнулась, в прорезь просунулись две руки, как отметил техник Серега, изящные, поистине женские, длинные и какие-то хлипкие. Но в них крепко держалась трехлитровая банка, колыхающе-черная по самую горловину.
– Наливочка всамделишная, пользительная сволочь… А зовут меня Егор Авдеич: кому что – кличьте…
Однако тут же бочком ловко приспособился к углу стола. И вскоре закосел от спирта: «В городах-то не пишется, соблазны целыми днями. А здесь мысль прорывается, да и кисть свежее, словно в Лувре поприсутствовал…» Тут в дверь протиснулся незнакомый мужик с мороза, в руке куклой висел мерзлый заяц со стальной петлей-струной на неестественно вытянутой шее: «Петрован, старожил из местных, собиратель смолы, вздымщик, места заранее приглядываю…» И тоже присоединился.
А Витька сидел вдали, наискосок. Словно примерз к лавке. Он никого не слышал, не видел, хоть сию минуту к следователю, либо священнику… Мрачнел, глядел вовсе не по «мельничному», тяжело, набрякло. Его было не узнать…
И все же он не выдержал. Когда все заболтались в воспоминаниях и радостях, что завтра закончится этот проклятый маршрут, эта редкая для топографов зимняя каторга, которая им иногда выпадает в местах, где летом делать будущую топографическую карту местности нет сил – болота утопительные, гиблые во всех смыслах буреломные углы, он встал, прошел вдоль столища и как бы невзначай положил ладонь на плечо хозяина. Авдеич неподдельно вздрогнул и откинулся головой назад. Увидел только Витькину спину в просевшей двери. Как-то задавленно и покорно оторвался от скамьи и вышел следом.
– Ну… так живой еще, – произнес Витька медленно, как в палате умалишенных. – А я уж грешным делом подумал: добрые люди и без меня тебя прибрали… Сволочи-то не должны жить на земле…
– Витенька… стоп, стоп… Это ведь ты меня безвинного гоняешь по всему свету… В Челябинске присел – вижу: хвост… В Оренбург перескочил – интуиция в мысль вонзились – где-то ты рядом. Алапаевск, Синячиха, Серов… Гонишь и гонишь… пожалей, отступись!.. Уж думал – тут меня сам черт не достанет. Ты что, с бесами водишься?.. Не виноват я! Паду на колени, на грудь – отстань, вот я, изнутри весь перед тобой, извелся я…
– Это судьба… Ты хоть понял – су-дь-ба! Не зароешься в землю от нее… Гнусь ты последняя… Я не гнался за тобой. Страх тебя нес неведомо, после того, как я пообещал порешить… Но это лишь случайность… геометрическая, магическая… Судьба, опять же… Вспомни столицу, Марьину Рощу, хорошую, добрую семью Поляковых… Инженер, ученый, дальше чертежей глаз не открывал. Супруга, двое сыновей… И вот ты – я наткнулся на тебя, когда сбежал из детдома – царствуешь в их квартире!.. А где же хозяева? Петр Павлович в лагерях загнулся. Матушка вроде бы выпуталась из смертной этой паутины, но на последнем издохе. Братишку моего старшего, Юрика, придушили в камере…
– Прости, Витек, но я ни-ни, свят я…
– Ты, гниль змеиная – все плохие слова, которые я знаю, я прилеплю их сейчас к тебе – ты ни при чем? Ты в лаборатории с отцом работал. Помнишь дворника Митроху – он собственными глазами и ногами провожал вас с энкавэдэшниками к нам… Он не смог пожизненно держать грех на душе…
– Ни казнить, Витя, ни миловать я не в статусе, сжалься…
– Гибель отца и братишки – это ты… Ты висел над отцом, как гнусный завистник… Мой детдом – это ты!.. Мои выбитые зубы и смятые ребра – тоже ты… Когда я с крыши вагона залез в купе и вытащил чемодан, а на крыше мой «наставник»-амбал, чтобы не делиться, столкнул меня в жуткий, летящий низ и моя нога превратилась в тряпку – это тоже ты!.. Когда меня по татуировке на руке вычислил следак и упек на шесть лет топтать зону – это только ты!.. Ты, короед, растоптал нас, распял… Ты хуже Берии, потому что он все делал вообще, а ты – конкретно… Ты и заказчик, и исполнитель!.. Ты свел на нет мой род…
Авдеич, широко расставив ножки, куклой без парика сидел на холодном полу амбара и рыдал как поднаторевшая полакальщица, дежурная на похоронах. «Не я, Витя… не я… прости… нельзя же так… всю жизнь-то… Планида меня наказала – ни кола, ни двора, ни жены, ни деток… пощади…», – хрипло вырывалось из впалой грудки Авдеича…
Витька выдохся. Лицо на нем отсутствовало. Он присел на чурбак. Авдеич, словно старая рысь, одним глазком засек это и срочно сменил тактику:
– Одна нога здесь… порешить успеешь… – рванул в дверь и вскоре вернулся с большой бутылкой из-под шампанского. – Давай выпьем с тобой настоечки-то, хороша, стерва. Мягкая, на можжевельнике, а в то же время… – он вскинул загадочно точеный женский палец вверх…
– С тобой? Выпить?.. С шакалом?.. Кто ты – Ван Гог, Пикассо, Репин?.. Жизнь у тебя пустая, мерзкая… нулевая… Шапокляк подлый… Не я, так с тобой ведь все равно кто-нибудь поквитается…
Но Авдеич уже ловко вышиб пробку – он слышал сейчас лишь мыслями, а они были тайнее сумрака...
Мельница встал с чурки, душа требовала очищения, рвалась на воздух, по-ночному оздоровительный и загадочный… Он подошел к двери и внезапно вернулся. Рывком схватил бутылку, вновь сделал круг. Луна загадочной подковой дразнила его рожками из ровного, как бескрайний луг, поднебесья, будто озерцо-старица в бескрайней дали детства, на котором не хватало лишь лодочки, сойка прокричала на ближней к избе елке… Витька запрокинул свинцово-тяжелую бутылку и сделал два крупных глотка – жидкость гулко упала в желудок. «Только мразь способна настоять такое г…» – сказал сам себе Витька, но бутылку аккуратно поставил в выемку над дверью… И пошел в избу, где все уже устало спали. Он не видел, как отставший в попойке Петрован-вздымщик, зорко высмотрел «шампанское» в укромной притолоке и, не откладывая на завтра, мгновенно вылакал содержимое без остатка.
… Все это происходило вчера. А сию минуту Мельница, окунув горячую ногу в снег, умчался далеко из виду. Хотя, отметил Серега, вряд ли умчался, он совсем не такой с утра, как всегда, он, похоже, в чем-то сам не свой. Вялый, молчит и на ходу не быстрый. Лицо с чернью, почти мертвое…
Уж скоро конец маршрута. Показалась вышка. Витька наверху, а песни нету… И вдруг: «Ко-о-н-дуктор, нажми на тормоза… я к маменьке родно-о-ой с после-е-дним приветом…». Тайга, казалось, обрадовалась – затарахтела сорока на расщепленной сушине, щелкнул красавец-дятел, что твой кузнец по тонкой работе… Но песня была вовсе не такой – глухая. И оборвалась внезапно скоро…
Сереге некогда было вникать в особенности происходящего: он брал последние отсчеты на рейках. И вот у вышки сгрудилась бригада. Коля-Медведь окликнул:
– Мельница, ты чо?.. Голос пропил?..
Человек над приборным столиком под дощатым козырьком вышки – ни слова. И низко склонил голову… На самый столик… Под ним простиралась тайга, отчасти им покоренная, дали за семь красивейших горизонтов. Мелкорослый мариец Сашка Сагитов, по кличке Батыр, сунул в рот два неумытых пальца и соловьем-разбойником расколол молчаливую завесу пространства… А Мельница неответно был глух…
– Ты концы там отдал што-ли, старшой?.. – загундел басом Медведь…
Снимать с вышки Витьку, точнее, его тело, было непредвиденно тяжко. Под Медведем лопались надвое перекладины лестниц, труп уронили и он грохнулся на очередную горбыльную площадку. Такого в топографии еще не случалось, чтобы кто-то расстался с жизнью в поднебесье: умирали на земле, в болотах, в воде, терялись навсегда в буераках, лишались разума от укусов энцефалитного клеща…
… Гроб сколотил из старых досок Авдеич. Он опасливо, словно боялся, что либо оживет, либо руку распрямит и двинет по харе покойничек, вымерял его ржавой гнутой рулеткой. А когда Витьку стали укладывать в этот ящик, он оказался очень коротким. Авдеич виновато взглянул на техника и предложил согнуть Витьке ноги. А в Сереге, впервые, может в связи с этой непредсказуемой смертью Кофейной мельницы, проснулся какой-то новый человек, более взрослый и грубоватый, человек возмужалый, незнакомо другой, он вдруг не своим голосом рявкнул на художника: «Я тебе их самому согну за уши!.. Наращивай гроб…» Авдеич затяжно шмыгнул носом и разом взялся за ножовку…
Приехал местный детектив, старичок-упономоченный в засаленных погонах старлея милиции. Зафиксировал смертный исход, спросил, почему справку в поссовете не взяли, походил вокруг стола с остатками пищи и еще задал каверзный вопрос, отчего это вдруг захворал могучий Петрован-вздымщик, которого оглоблей не перешибешь, а тут лежит пластом…
Витьку закопали, не сказать чтобы честь по чести. В рваной робе. Он лежал в ящике тихо, на правильном лице убрались морщины и он стал красивее, лицо глянцевое, но глянец восковой… Он впервые выглядел спокойнее святого на иконе. Могилу выбрали у двух березок на малом бугорке, в полутора десятках метров от таежной избы – дальше топь… Вида от березок никакого – разве что косая дверь в строении…
… «Такая вот точка на зимней экспедиции, – размышлял техник уже в кривобоком вагончике узкоколейки, который болтало на тоненьких рельсах, как шаланду в шторм. Я что-то утратил серьезное… Я теперь абсолютно другой… А ведь и не знаю, кто он был – Витька-то Поляков. То он блатной и колючий, то вдруг блеснет неведомыми другим познаниями… Его и Кофейной мельницей назвали почему… Ткнет пальцем в живот Коле-Медведю и при этом обязательно издаст артистический звук губами, словно кто-то на унитазе: «Ну ты, Кофейная мельница!…» Говорили, он в кукольном театре рабочим сцены пробавлялся, вот и схватил что-то из репертуара… Кто он?.. Да ведь он мне однажды жизнь спас…»
Это случилось год назад. Также после гибельного многодневного маршрута сняли избу в деревне. Улеглись в спальные мешки на полу. Частично бригада загуляла. Был угрюмый мужичара, пятнадцать лет отсидел на Соловках… Раз попросил денег на самогон: нашел якобы зазнобу в деревушке – техник дал. Второй раз приплелся… Нет денег, – отрезал техник. «Ах ты, сучара! Конец тебе…» – прошипел каторжанин. Схватил кочергу у еще пылающей печки и с нею наперевес пошел на лежащего в спальнике, считай, стесненного, связанного…
«Все! – мелькнуло в воображении Сереги. – Спасибо, если голову успею чуть убрать в сторону». А в углу комнаты привычно сидел Витька и пел свои особые песенки, в рукавицах-верхонках держал обжигающую алюминиевую кружку с чифиром, рядом на газете селедка напластана… Он даже не смотрел в сторону надвигающейся беды. А тюремщик, с этаким хриплым гуком, набрал в свои раздутые легкие воздух. Клюка всплыла до верхней точки и на миг замерла… И вдруг: тигриный прыжок из угла – Витька летел по воздуху, как самопальная ракета. Мужик охнул, застонал и повалился всей тушей на техника, выбитая клюка просвистела в противоположную сторону потолка…
Вот и все. Как бы ничего и не было…
А однажды Сашка-мариец вдруг появился в избе в красно-сине-оранжевых носках. Все диву дались – откуда такой фазан?.. Из рюкзака студента стибрил. Алик возмутился и без разговоров стянул с Сашкиных замызганных ног московские носки. А Сашка посмотрел вдруг холодно на него и процедил презрительно: «Жид!». Воцарилось тягучее для совести молчание. И тогда подходит к Сашке опять же Кофейная мельница. Ни слова. Свернул тугим колечком свой длинный с узлами в суставах средний палец и щелкнул Сашку по носу. Две красные сопли живо запульсировали через губы. Сашка завыл зверенышем и побежал на улицу, впервые матерясь не по-русски, чтобы никто не понял… «Топография всегда будет всенародной, кто против?.. Единогласно…» – Витька спокойно сел на свое место.
В его разбитом, израненном теле еще находились некая отдушина, а может и широкий простор для самоочищения. Помнит случай техник. Послал старшего рабочего за продуктами в сельпо на ближайший лесной кордон. Приволок Витя полный рюкзак стандартного походного ассортимента: макароны, сахар-рафинад, масло и чай индийский… полсотни пачек… «Чаю-то зачем столько?» – спросил Серега. «Все съедим», – спокойно ответил Мельница, но смутился. Вдруг покраснел девицей… Что это с ним?.. «Да ведь ему совестно перед новым человеком, что чефир пьет…» – догадался Серега.
Долгими зимами у работяг на базе отряда безделье, кроме колки дров, починки батарей в бараках – в основном полный расслаб и пьянка. Кто-то, получив все деньги за полевой сезон, щеголял в новом пальто, другой шапку отхватит лохматую, а Виться все в той же противной робе не по сезону. И на выпивку скидывается нехотя, – жаловались работяги, – все-то у него карман пуст… Слушок возник: дескать, какой-то чрезмерно любимой женщине, очень далеко, все до копейки высылает, дурак набитый – разве приличной бабе нужен такой?..
«Вот и женщина тебя не дождалась. Может, не по своей бабьей неверности…» – размышлял техник, то и дело ударяемый в плечо стенкой вагона. Рядом с его рюкзаком, лежал тощенький заляпанный рюкзачишка покойника. Серега развязал шнурок: тряпье обычное, складной нож, вилка зачем-то, несколько пачек чая… И – конверт, затертый, с надрывами по кромкам, но не вскрытый… Техник никогда бы не полез в чужое, но тут особая ситуация и он очистил полоску лохмотьев с одной стороны, вытащил листок в клеточку, свернутый вдвое…
«Милая мамочка, ты для меня всегда будешь единственным неувядающим цветком, самым красивым и дорогим. Ты дороже мне всей этой планеты, даже с ее лучшими обитателями… Ты столько пережила… Но у тебя еще остался я. И ты не печалься – я теперь, можно сказать, большой начальник. Я, как папа, инженер, работа у меня особая, постоянно в разъездах, дела наши не для широкой огласки… Даже фотокарточку свою не могу тебе выслать пока. И сегодня уезжаю на север, на испытания… Успел перевести тебе капельку денег… потом отправлю еще. Я раздобрел – себе не нравлюсь… хожу в норковой шапке, кашемировом пальто, все кланяются: «Виктор Петрович»… А художника я найду, клянусь, мамуля, от ответит по-полной и за отца нашего, и за братишку, и за твои лагерные годы… Не бойся, сам я его не трону – суд разберется… Твоя фотка у меня всегда с собой – и в детдоме, и в институте, и сейчас ее в руках держу: ты чуточку курносая на ней и счастливая, и самая красивая – я других таких никогда еще не встречал и не встречу…»
Техник не мог читать дальше. Письмо упало на колени…
«Так вот он кто, этот Авдеич… – сквозануло в голове. – И вот кто ты, Витька. Ты и вправду большой человек. Я еще поставлю тебе памятник. Твоим словом уверяю: клянусь…»
А затем поднял конверт. И только теперь увидел приклеенный к нему с обратной стороны неприметный квиток. Спешными каракулями почтаря было выведено всего два слова: «Адресат померла»… Глянул на штемпель: вернулось письмо год назад. Значит, Витька носил эту рану в душе, самую последнюю тяжко давящую травму в своей жизни, завершающую насильственное исчезновение Поляковых.
Серега не был чрезмерно сентиментальным, но стал бессмыссленно искать платок в полевой сумке, в карманах – его лицо требовало платка…
… Шесть лет спустя уже не Серега, а Сергей Владимирович, начальник топографической партии, с трудом добрался до бригады очередного новичка-топографа, выполнявшего в тайге норму на три сотни процентов. С контрольной проверкой, да и деньжат подбросить… Бригада заканчивала составление карты примерно в тех же краях, где бродил не столь давно Серега. Бригада обогревалась в свежесрубленной хибаре бок о бок с колонией строжайшего режима, ей и принадлежавшей. Начальник лагеря, по инструкции обязанный содействовать экспедициям, любезно предоставил помещение почти у самых ворот обшитого зубчатым горбылем и опутанного «колючкой» его неуютного учреждения.
Сергей Владимирович поутру вышел из избы покурить и очень удивился: рядом, охваченные шпагатом с нанизанными на него кусочками красного ситчика, человек пять зеков пилили и кололи дрова. За «зоной» из флажков торчал неуклюжий «вертухай» с автоматом, лениво наблюдавший за работой. «Начальник, угости сигареткой!» – без промедления услышал свежий человек. Серега достал пачку из спецовки и расчетливо кинул ее в гущу дровосеков. Ее ловко схватили в воздухе вытянутые руки, обнажившиеся из рукавов душегрейки с нашитым белым номером. Руки были длинные и изящные, как у женщины. Словно током щелкнуло в памяти. Посмотрел: на лице, под тонким зековским треухом, бородка в три волоска…
– Авдеич?..
– А ведь узнал, распознал, начальничек, спасибочки… Как же, встречались, пригрел я вас…
Но тут к Авдеичу неспешно подошел дядя в добротном бушлате и хлипкий его товарищ по несчастью с подобострастием протянул пойманную пачку.
– Не того угощаешь, начальник, – солидно сказал узколобый дядя. – Крысеныш это, никто…
Авдеич что-то зачирикал и принялся суетливо подбирать поленья.
– Не положено, гражданин… – очухался конвоир.
А вечером, когда бригада вернулась из тайги, в избушку на огонек прискакал с гармошкой надзиратель Гена, мордатый сержант с железными зубами – костяные ему выбил в ночном тамбуре барака тяжелым литым чайником проигравшийся в карты зек. Он и просветил Сергея Петровича, будучи в расслабленном состоянии. Авдеич, которому суд припаял два «десятерика» отсидки, оказался здесь следующим образом. Тот самый мент, старичок-старлей таежного разлива, был очень зацепистым, в нем крылось что-то еще от времен Достоевского. Он никого не хватал за грудки, упаси Господи, не хлестал по мурсалу.
Он все удивлялся, задавал не вопросы, а вопросики, все ходил да щупал, примерялся: «Значит не твоих рук дело-то?.. Ну конечно, и я так думаю. А где грибочки-то сушеные – покажи… А это что за пробочка валяется – и в карман. – А тут на донышке что – вроде не шампанское… – бутылку в кулек целлофановый… Замотал художника. Привез эксгуматоров. Потревожили, вырыли Кофейную мельницу. – Батюшки – да одна ведь смерть на двоих со вздымщиком-то Петрованом… Чудеса, Верещагин вы наш!.. А может сам что-то расскажешь?..» Ракололся слезно, а после и загремел художник в леса не столь отдаленные, ближние.
– Он долго не протянет, – отложил гармошку надзиратель Гена. – Он – крыса… По натуре… Я уж повидал таких, – и без подготовки стал наяривать примитивный припляс...
На следующий вечер сержант сообщил, улыбаясь шеренгой неестественных зубов:
Докладываю: все без происшествий. Так… мелочь… В оцеплении, ну это квадрат в тайге, как десять колхозных полей, где валят лес зеки, само собой, с вышками по углам, – махнул рукой на оконце, за которым виднелись «скворечники» на ближних углах гнетущей зоны, – сосна невзначай упала не туда... Невпопад под ней оказался и ваш художник… маляром, его, в общем-то, тут кликали…
«… Почему люди умирают раньше времени? В том числе, хорошие… – задал себе непростой вопрос на обратном пути начальник Серега. – Что-то делают не так?.. Но разве все от них зависит в этой жизни?.. Вот дерево упало…»
Спустя еще два года он привез на ту злосчастную заимку памятник: «Виктору Петровичу Полякову, топографу». Так и высек, привыкшими к четкому шрифту топографическими руками на черном прожилистом мраморе… А изба совсем опасно покосилась и дверь ее была наискосок зашита корявой доской… «Никакого красочного вида, – отметил про себя Серега, – ну да ладно, разве в природе что-то переделаешь…»
• • • • •
Сегодня апреля автору этого рассказа Анатолию Старухину исполняется 65 лет. Примите, уважаемый коллега. наши поздравления!
