С живописью жизнь для Михайлы Евдокимыча и в девяносто лет веселее

Огромному дереву в маленьком дворике у ветхой землянки заслуженного художника России Михаила Евдокимовича Ткачева, как и самому хозяину, перевалило за девяносто лет. Не может жить художник без родного края, без родной земли, потому и покидает свою большую квартиру Санкт-Петербург и отправляется в воронежский Калач.

Заслуженного художника России Михаила Евдокимовича Ткачева я знаю с тех пор, когда была еще совсем девчонкой. За это время мы сильно подружились. Я люблю сидеть с ним в его маленьком дворике в Калаче под огромным деревом, которому, как и самому хозяину, перевалило за девяносто лет.

Автопортрет. 

– Евдокимович, почему вы каждый год покидаете свою большую квартиру в Петербурге и приезжаете в Калач?

– Не могу я жить без моего родного края, без моей родной земли. Тоскую по родине очень. И пусть здесь у меня только ветхая землянка, но я в ней родился и прожил несколько первых лет.

– А где же вы жили потом?

– Так ведь в Калаче в то время голод был, и чтобы прокормиться, нашей семье приходилось переезжать то на Кубань, то в Царицын, то на Северный Кавказ. А когда мы вернулись в 1918 году в Калач, здесь были уже красные. Я очень горжусь тем, что несколько дней в нашем доме под соломенной крышей располагался штаб корпуса С.М.Буденного. (Тут Михаил Евдокимович хитро прищуривается). А когда командир попросил мать дать ему водицы, она вынесла ему огромную бутыль самогона. Спустя много лет я написал большую картину, на которой изобразил легендарного командира в своем доме. Жаль только, что прошлой зимой недобрые люди взломали здесь замок, сорвали эту картину и затоптали ногами.

– А когда вы сделали свой первый рисунок?

– Едва мне исполнилось четырнадцать лет, как мы были вынуждены вновь уехать из Калача, на этот раз в Армавир. Однажды я гулял там по рынку и увидел мальчишку своего возраста, который продавал плохонькие картинки. Познакомились, и тут я попросил Кольку научить меня рисовать. Неподалеку от нас находилась мастерская, где делали вывески. Использованные банки выбрасывали, и из них можно было выскабливать остатки краски. Свою первую картинку я сделал на куске фанеры. Там я изобразил море, берег и корабль. И уже в следующую субботу я отнес на рынок четыре картинки. Там у меня появился и первый заказчик. А потом мои большие работы даже покупал магазин. Помню, самая дорогая из них стоила 30 копеек.

– Но ведь мальчик Колька не был вашим единственным учителем?

– Конечно, нет. Он же мне и посоветовал пойти в художественную школу, которую я впоследствии закончил на «отлично», и там же мне дали направление в подготовительные классы Ленинградской академии художеств. Живопись до того захватила меня, что я подделал дату на билете, чтобы не ждать еще три дня. Но сел не на тот поезд и попал в Тбилиси. Обратно добирался в багажном ящике. В Ленинграде для меня началась новая жизнь.

– Но вам там пришлось нелегко…

– Да, когда я зашел в приемную комиссию мне сказали, что общежитие академии пока занято. Но я махнул рукой, решил, что проживу как-нибудь. И я поселился под эстрадой Соловьевского садика, на Балтийском вокзале, на бревнах на Лермонтовском проспекте. Несколько ночей мне пришлось даже провести в гробу в склепе-музее на Невской Лавре. Там были захоронены какие-то князья, кто именно, я даже не обратил внимания. Ночью приходил туда, осторожно выкладывал полуистлевшие кости из гроба и ложился на их место. И тепло мне было, и с неба не капало.

– Чем же закончилась эта эпопея с вашим приездом в Санкт-Петербург?

– На неудобства с жильем я даже не обращал внимания. Делал этюды с барж на Неве, ходил в Эрмитаж, Русский музей. А потом свершилось то, чего я ждал с замиранием сердца, – меня приняли в академию! Но счастье мое было недолгим. Один из парней, поступавших вместе со мной, но так и не поступивший, был зачислен в пожарную команду и поэтому мог пользоваться академической библиотекой. На этом он ухитрился сделать, как это сейчас называется, свой бизнес. Вырывал из книг цветные репродукции и продавал их студентам. При обыске две такие репродукции нашли и у меня. Решение товарищеского суда было безжалостным: исключить! И вновь проблемы с жильем, деньгами. Полгода я ютился в подвале не столь приветливой ко мне академии, перебивался тем, что принесут друзья, Наконец, я решил возвратиться в Калач.

– Но и дома вы пробыли недолго.

– За окном был тридцать третий год. И не было практически ни одной семьи, которую бы не посетили голод или голодная смерть. Все, чем могла бедная мать порадовать приехавшего сына, были котлеты и суп из лебеды.

– И снова в Питер?

– Я решил, что загибну в Калаче. А в Ленинграде я устроился на фабрику-кухню оформителем, за что мне давали еду и разрешали ночевать в подвале на столе. Так продолжалось до 1935 года, пока меня не призвали в армию. Но даже там я не переставал заниматься живописью. С разрешения комиссара я посещал художественную студию Дома офицеров. Однажды там ко мне подошел профессор академии Наумов и говорит: «Как это ладно у вас получается, да и лицо ваше мне кажется знакомым». «Конечно, – отвечаю, Павел Семенович, вы же сами меня выгнали». Тут он вспомнил, начал предлагать вернуться в академию, но я отказался, сказал, что лучше пойду в ЛенИзо, где можно и учиться, и зарабатывать. После армии я там и работал. Делал копии с картин Русского музея, что для провинции считалось большой честью.

– Очень много картин вы посвятили военной тематике…

– А как же иначе, ведь я прошел через горнило войны. Участвовал и в Финской кампании, и в Великой отечественной войне, и в прорыве блокады Ленинграда, дошел до Кенигсберга и только в 1946 году, после контузии, был выписан из госпиталя и демобилизован. Эта война лишила меня самого дорогого – погибли любимые жена и дочь.

– И чем вы занялись после войны?

– Я, наконец, смог полностью посвятить себя живописи. Вскоре стал членом Союза художников России, позднее – заслуженным художником РФ. Каждое лето обязательно провожу в Калаче, где у меня появились свои ученики, работаю над воспоминаниями. А вспоминать я люблю! Например, о том, как в молодости из-за любовной страсти к цыганке несколько месяцев жил в таборе. Или как ко мне однажды приехал казачий ансамбль из станицы Вешенской Ростовской области, родины М.А. Шолохова. Больше часа они давали концерт в моем дворике, сказали, что давно хотели навестить друга Михаила Александровича.

– Так вы и с Шолоховым были знакомы?

– В один из урожайных годов наши колхозники собрались ехать в соседнюю область продавать лук. Только я узнал, что они будут заезжать в Вешки, как запросился с ними: давно я мечтал увидеть великого писателя. Меня взяли с уговором, что вести себя я буду тихо и представлюсь колхозником. Когда добрались до места, я сразу же отправился искать дом, где «писатель живет». Дом оказался большим, а на стук вышел рослый охранник. Когда я объяснил ему, в чем дело, начал детина надо мной и моим луком смеяться. Но тут показался на пороге и сам хозяин. Пригласил он меня в дом, посидели, поговорили о сельских буднях, и тут я ему признался, что никакой я не колхозник, а чувствую расположение к живописи и начинаю ею заниматься. Шолохов был тоже рад такому повороту событий, и пригласил меня снова к себе в гости.

– И вы приезжали потом к нему?

– Несколько раз бывал еще я в доме Шолохова, однажды – даже на его юбилее. И я очень горжусь тем, что всемирно известный писатель позировал мне. Я написал картину «Шолохов на берегу Дона». Сейчас эта работа находится в Калачеевской районной библиотеке.

– Откуда вы берете сюжеты своих картин?

– Множество жизненных событий и переживаний породили сюжеты многих картин. За всю свою жизнь я написал их около девяти тысяч. Их можно увидеть в музеях и частных коллекциях многих стран мира. Я рисую все – от натюрморта до жанровой картины.

– Что для вас живопись?

– Жизнь. Если бы не живопись, меня уже давно не было бы на свете. А я живу и собираюсь пожить еще лет со сто.

Автор: Ирина Зуева.