Культура
Штрихи к портрету. Не омрачая суетой…
25.09.2004 09:25
Трепет охватывает, когда берешь в руки подаренную Юрием Третьяковым книжку. Хоть прошло уже немало лет, но образ его всплывает в памяти, книга становится живой, волшебной страницей ушедшего. Вот он стоит в редакционном кабинете...
Всякий раз, когда я думаю о Юрии Третьякове – нашем земляке, замечательном детском писателе, на душе становится радостно и в то же время немножечко грустно.
Радостно оттого, что посчастливилось жить с ним в одном городе, встречаться, разговаривать, в числе первых читать его рассказы и получать в подарок только что вышедшие в свет книжки с дарственными надписями автора. Грустно же, что общение наше, к сожалению, было недолгим, отчего он во многом остался для меня непознанным.
Трепет охватывает, когда берешь в руки подаренную Юрием Третьяковым книжку. Хоть прошло уже немало лет, но образ его всплывает в памяти, книга становится живой, волшебной страницей ушедшего.
Вот он стоит в моем редакционном кабинете – высокий, в очках, чуть насмешливый. Он протягивает мне свою тонкую руку и спрашивает:
– Как дела, сельхоз?..
Вот его «Толстый мальчишка Глеб», который так мне нравится до сих пор, его «Жук и геометрия», «В плену у краснокожих», вот журналы «Подъем» с его рассказами, отдельной стопкой лежат областные и районные газеты с напечатанными в них ранними произведениями писателя.
Нас познакомил мой коллега, журналист Михаил Сорокин, ставший впоследствии тоже литератором. Спустя примерно полгода после прихода его на работу в редакцию «Борисоглебской правды» однажды утром в наш кабинет заглянул высокий, худой парень. Поманил из-за двери Михаила, и оба тут же исчезли. Когда во второй половине дня Сорокин вернулся, я спросил:
– Кто этот долговязый?
– Писатель. Юрий Третьяков. Слыхал такую фамилию?
– И что же он написал? – не отступал я.
Сорокин значительно поднял палец:
– У него уже две книжки. Хочешь, покажу как-нибудь?.. А на днях вот рассказ в «Подъеме» дали. Ну мы, сам понимаешь, немножко это отметили...
Они были знакомы уже несколько лет по Литинституту. Два провинциала из Борисоглебска в свое время попытали счастья в Москве, и обоим оно улыбнулось. Удалось пройти трудный творческий конкурс и стать студентами. С тех пор общались, беседовали о литературе и даже спорили.
Третьяков жил на улице Дубровинской, недалеко от средней школы №2, в которой я учился. Впервые увидел его задолго до того, как он стал известным, а я начал работать в газете. У калитки скромного домика иногда появлялся долговязый парень в клетчатом пальто и в очках. Он молча посматривал на нас, старшеклассников, втихомолку покуривающих невдалеке, недолго топтался на месте и уходил домой. Один раз я по поручению своих друзей подошел к нему и спросил:
– У тебя спички есть?
Парень качнул головой, с усмешкой прищурился и сказал:
– Не дымлю…
Много позже мы стали встречаться чаще, и я увидел, что судьба свела меня с незаурядным, очень своеобразным и необыкновенно интересным человеком. Мне, как и моему Борисоглебску, несказанно повезло: именно в нашем городе в шестидесятые-восьмидесятые годы сиял самородок-писатель, обративший свой взор на послевоенное подрастающее поколение. Он показывал, чем и как живут дети, рисовал их настоящими, такими, какие они есть. Возьмите, к примеру, два цикла рассказов, в которых третьяков рисует прекрасные образы простых мальчишек – Шурки Суркова («Командир особого отряда», «Черепаха тунеядца Витюши») и Андрейки из села Шапкино («Ничья собака», «Парадокс Зенона»). Два ребячьих вожака, заводилы и организаторы, но у каждого свой характер, своя цель в жизни. Их объединяют и роднят смелость, напористость и трогательная любовь к природе. Потому что они, как и большинство других героев Третьякова, живут в деревне или на городской окраине.
Деревню любит и сам автор, считает ее лучшим местом на Земле. Помните его Гусиновку из повести «Толстый мальчишка Глеб»?
«Гусиновка – это такое место, где воробьи громадными шайками переносятся с места на место, расклевывая лошадиный навоз, вишни, яблоки и все, что им попадется… В гусиновских садах и огородах все так растет и спеет, что не управляешься убирать. Яблони перевешивают свои ветки через плетни и заборы, и никто яблок не ворует. Гусиновские коты – самые пушистые и мышеловы сплошь. Собаки – самые умные и храбрые. Коровы и козы такое дают молоко, что по всему базару славится: жирное и густое как сметана. Гусиновские куры яйца несут с кулак…» Но самая большая достопримечательность деревни – ребята:
«А уж пацанье на Гусиновке такое, что чужой мальчишка лучше туда и не забредай». Известно, что высшей оценкой творчества писателя является восприятие его произведений читателями. Ведь пишет он для них. В семидесятые годы я работал в отделе культуры местной газеты, постоянно бывал в городских и сельских школах, техникумах и училищах и видел: читают Третьякова.
Повесть «Толстый мальчишка Глеб» и рассказ «Дикая жизнь в лесу» составили новую книжку Юрия Третьякова, вышедшую в 1972 году. В Борисоглебске она была нарасхват? и многим, лично знавшим писателя, хотелось получить ее экземплярчик с автографом. Стоит и у меня в шкафу такая книжка с дарственной подписью, не раз прочитанная детьми и внучкой. И нередко к ней вновь и вновь тянется и моя рука, как к памяти о далекой юности.
Повесть о Глебе – солидное художественное полотно со сложным и многогранным сюжетом, большой глубиною показа характеров ребят, их особенностей и привычек. Мир своих героев-детей Юрий Федорович показывал, так сказать, в «чистом виде», без взрослых – с их заботами и тревогами. Он считал, что это мир особый, восторженный и наивный, и он не должен омрачаться будничной суетой старших.
В семидесятые годы при нашей газете было неплохое литературное объединение, но на «литературные среды» Третьяков приходил, кажется, всего один раз, хотя руководитель литобъединения поэт Юрий Николаев его приглашал постоянно. И вообще Юрий Федорович вел преимущественно затворнический образ жизни.
Став уже членом Союза писателей, он много работал, встречи наши стали реже. Прозаик месяцами сидел дома, работал, иногда ездил в Воронеж. Почти всегда он приветливо встречал незваных гостей – Михаила Сорокина и меня, и лишь дважды дал нам от ворот поворот. В те годы в Борисоглебск из Воронежа часто приезжали литераторы, которые вместе с местными поэтами и прозаиками выступали в городских и сельских клубах. Приглашали и Третьякова, но он обычно отказывался, ссылаясь на занятость. И вот в очередной заезд литераторов, Сорокин предложил мне:
– Давай сходим к Третьякову. Может быть, уговорим и его выступить…
Было лето, стояла жара. Мы прятались от солнца под деревьями и болтали. Правда, недолго. Писатель, как всегда, торопился, а узнав о цели нашего прихода, решительно отрезал:
– Я никуда не пойду! У меня работа, я зашился, меня торопят обстоятельства…
Мы ушли ни с чем…
Тогда я тоже уже пробовал перо, им хотелось услышать от него что-то особенное, значительное. Мне думалось, он откроет мне какую-то важную творческую тайну, свой творческий секрет. Я был наивен.
Он говорил мало, посмеивался, уходил от прямых вопросов. В кармане у меня был только что написанный небольшой рассказ (я прихватил его специально) и когда мы уже стали прощаться, я решил показать его.
Юрий Федорович на ходу полистал мои три странички, явно не вчитываясь в написанное, и вернул их:
– Знаешь что, ты давай пиши. Пиши и пиши, а там все поймешь и, может, бросишь… – посоветовал он.
Помню загадочную насмешку в его глазах… На этом наш разговор закончился. Я больше никогда не приставал к нему, да и встречались мы нечасто. Забросив учебу в литинституте, Юрий Федорович с головой ушел в творчество. Это было время его самой плодотворной работы.
город Борисоглебск
Автор: Михаил Рябушкин.
