Страница русской словесности. Два романа Михаила Загоскина

До Загоскина жанра исторического романа в отечественной литературе практически не существовало. Загоскин позволил себе смелость затронуть тему весьма щекотливую и не слишком приятную для соотечественников.

Михаил Загоскин

Как раз этим славным событиям русской истории были посвящены в своё время два самых известных романа русского писателя XIX века М.Н.Загоскина – «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» и «Рославлев, или Русские в 1812 году». И оба нынешних юбилея дают повод вновь обратиться к этим двум уже несколько подзабытым произведениям.

В первой половине XIX века роман «Юрий Милославский» получил огромную популярность практически среди всех слоёв тогдашнего образованного общества. Только при жизни автора роман выдержал семь изданий. И потому далеко не случайно, что именно «Юрия Милославского» упоминает гоголевский Хлестаков в своём знаменитом монологе в доме городничего.

У современного читателя первые же страницы романа неизбежно воскресят в памяти «Капитанскую дочку». Достаточно вспомнить, что начинается повествование с описания бурана в открытом поле, – того самого снежного бурана, во время которого князь Юрий Милославский вместе со своим слугой Алексеем случайно встречают и спасают полузамёрзшего казака Киршу, впоследствии не раз избавлявшего Милославского от смертельной опасности и даже ловко сумевшего устроить личное счастье молодому князю. А рассказы Кирши о нравах Запорожской Сечи, в частности, о том, как сурово наказывалось там умышленное убийство сотоварища-казака, сразу же заставляют вспомнить соответствующее место из «Тараса Бульбы».

Между тем, на момент создания романа Загоскина ни «Капитанская дочка», ни «Тарас Бульба» написаны еще не были. И вообще, в отечественной литературе жанра исторического романа до Загоскина практически не существовало.

Конечно, опубликованный в 1829 году «Юрий Милославский» не был лишён недостатков (что почти сразу отметили современники). Сюжет, можно сказать, шит белыми нитками. Слишком много «случайных» встреч и совпадений. Речь персонажей зачастую чрезмерно пафосна. Явно искусственно, с большими натяжками выстроена счастливая концовка… И всё-таки это был практически первый полноценный исторический роман в нашей литературе. А потому воспринимать и оценивать его сегодня нужно, конечно же, с известной «поправкой на нынешнее время».

Понятно, что выдвинутая на первый план любовная линия сюжета выполняет в действительности служебную функцию (как позднее и у А.С.Пушкина в «Капитанской дочке»). В действительности своей главной задачей Загоскин ставил показать напряжённый характер эпохи Cмутного времени и передать дух народа, поднимающегося на борьбу с врагом. И поэтому центральными событиями романа стали, конечно же, обращение Козьмы Минина к нижегородцам и последующие действия созданного народного ополчения.

Примечательно, что в произведении, посвящённом борьбе русских с поляками, автор не только избежал каких-либо антипольских выпадов, но предложил собственное, достаточно смелое, видение будущего русско-польских отношений, о чём свидетельствуют слова Юрия Милославского, обращённые к своему слуге: «Нет, Алексей, я уважаю храбрых и благородных поляков. Придёт время, вспомнят и они, что в их жилах течёт кровь наших предков, славян; быть может, внуки наши обнимут поляков, как родных братьев, и два сильнейших поколения древних владык всего Севера сольются в один великий и непобедимый народ!»

(Это высказывание, надо полагать, Загоскин адресовал прежде всего современным ему полякам, среди которых накануне польского восстания 1830 года стали заметно усиливаться антирусские настроения.)

Успех «Юрия Милославского» подтолкнул Загоскина к созданию своего следующего романа, посвященного героическим событиям, свидетелем которых был сам автор – активный участник антинаполеоновской кампании 1812-1814 годов.

Принято считать, что роман «Рославлев, или Русские в 1812 году» оказался у Загоскина менее удачным и не оставил столь уж значительного следа в истории литературы. А между тем, при чтении «Рославлева» чуть ли не на каждой странице невольно встречаешь явную перекличку с известной толстовской эпопеей (созданной – заметим! – тремя десятилетиями позднее).

Вот, к примеру, какими словами провожает сына на войну отец поручика Двинского, «старый, покрытый ранами и крестами дряхлый старик»: «Ну, друг мой! Пришло горе и на святую Русь! Бог с тобой – ступай умирай за царя и веру православную. Ваня! Ты у меня один, как порох в глазе; но так и быть – его святая воля! Если ты умрёшь с честию, то я поплачу, а всё-таки увижусь с тобою; но если ты… Боже тебя сохрани… тогда и там не смей мне на глаза казаться».

Но вспомним, что ведь почти то же самое произнёс в сходной ситуации и старый князь Болконский.

В обоих романах сходны обстоятельства получения известия о начале войны. У Л.Н.Толстого это происходит во время бала русского двора в Вильно, а герои Загоскина узнают об этом в момент, когда съехались в имение богатого помещика Ижорского, где предстоял большой обед с участием губернатора.

И уж до поразительности схож московский купец Иван Архипович Сезёмов из «Рославлева» со смоленским купцом Ферапонтовым из «Войны и мира». Владеющий в Москве двумя домами, Иван Архипович твёрдо говорит: «…прежде чем французская нога переступит мой порог, я запалю их сам своей рукою».

Таким образом, то, что Л.Н.Толстой писал «Войну и мир» с учётом опыта Загоскина, вряд ли подлежит сомнению. Более того, «Рославлев» иногда помогает кое в чём лучше понять Л.Н.Толстого. Так, в третьем томе «Войны и мира» есть яркая и запоминающаяся сцена, изображающая то, как накануне вступления Наполеона в столицу толпа москвичей, подстрекаемая генерал-губернатором Ростопчиным, зверски растерзала молодого купеческого сына Верещагина. Однако объяснения причин такого поведения московских жителей Л.Н.Толстой не дал, между тем как Загоскин раскрывает всю подоплёку произошедшего, и Верещагин уже не выглядит столь уж невинной жертвой.

Рисуя картины народной войны, Загоскин ацентирует внимание на разгоравшемся в душе русских страстном желании беспощадной мести. Однако хотя упоминания о жестоких расправах с иноземными захватчиками встречаются у Загоскина куда чаще, чем у Толстого (Лев Николаевич, прямо признаемся, эту сторону действительности предельно минимизировал), тем не менее идея гуманного, сочувственного отношения к поверженному врагу присутствует и на страницах «Рославлева».

Свидетельством того могут быть слова капитана Сборского: «По-моему, бей неприятеля, пока он стоит, а об лежачем не грешно и пожалеть…» Сходную же мысль повторяет Рославлеву и Сурской: «Как русский, ты станешь драться до последней капли крови с врагами нашего Отечества, как верноподданный – умрёшь, защищая своего государя; но если безоружный неприятель будет иметь нужду в твоей помощи, то, кто бы он ни был, он, верно, найдёт в тебе человека, для которого сострадание никогда не было чуждой добродетелью».

Подобно Толстому, Загоскин показывает тот патриотический порыв, который захватил широкие слои русского общества в период Отечественной войны 1812 года.

Однако если бы содержание романа исчерпывалось только этим, всё было бы слишком просто. Между тем Загоскин позволил себе смелость затронуть тему весьма щекотливую и не слишком приятную для соотечественников.

Как ни печально, но, наряду с проявлениями патриотизма, были и явления обратного порядка. Далеко не все русские смотрели на французов как на врагов. Для кого-то они по-прежнему оставались воплощением заманчивого европейского стиля жизни, законодателями мод и галантными кавалерами.

В то время как одни русские гибли от французских пуль и клинков, другие уже начинали строить свои жизненные планы в расчёте на предстоящую победу французов, забывая о своём долге перед Отечеством, – подобно невесте Рославлева Полине, которая в разгар наполеоновского нашествия становится женой французского офицера Сеникура.

Загоскин настойчиво проводит мысль о том, что причины как этого, так и многих других непатриотичных поступков следует искать в духе низкопоклонства, которое возобладало в русском обществе (особенно в светской среде) накануне французской агрессии.

Преклонение перед европейскими формами жизни порождало стремление во всём следовать иностранным образцам – от моды до языка. Это вело к полному духовному разоружению перед Западом, что демонстрирует, например, княгиня Радугина, богатая родственница Рославлева, которая внутренне убеждена, что «Отечество наше должно рабски подражать всему чужеземному и быть сколком с других наций, а особливо с французской, чтобы быть чем-нибудь».

Стоит вспомнить, что и в «Юрии Милославском» знатный боярин Кручина-Шалонский тоже от души желал победы не русскому народному ополчению, которое он именовал не иначе, как «нижегородским сбродом», а польскому войску гетмана Ходкевича. «Просвещённая» Польша была ему много милее нищенствующей Руси. А на случай поражения Ходкевича боярин давно уже держал в голове своей план того, как бы ему половчее выскользнуть из безрадостного Отечества и осесть на жительство в благополучной Польше. Причём Шалонский в романе далеко не одинок. Под стать ему другой знатный боярин – нижегородец Истома Туренин.

Хотя сам писатель Михаил Загоскин отнюдь не был человеком передовых взглядов, и в нём всегда преобладали консервативные, верноподданнические настроения, однако его романы наглядно показывали читателю, что образ жизни верхушки общества, выстроенный с оглядкой на лишь европейские образцы, был далёк от образа жизни и духа простого народа. За всем этим просматривалась грустная мысль об оторванности правящей элиты от основной части общества.

Оба романа Загоскина пронизаны размышлениями о чувстве национальной гордости, об отношении к иноземному культурному опыту, о взаимоотношениях между людьми разных наций. Автор призывает к поиску «золотой середины» между рабским преклонением перед иностранным и огульным отрицанием всего иноземного. Думается, что этот призыв как никогда актуален и в наши дни.

Владимир Гуреев,

кандидат филологических наук,
преподаватель Воронежского госуниверситета

Источник: газета «Воронежская неделя» № 34 (2071), 22.08.2012г.