Культура
Виктор Попов. «Полёт вниз». Рассказ
12.10.2005 00:00
Купил вина. Бутылка одутловатая, со сплющенными боками, просвечивалась задиристая малиново-красная веселость. Подумал: а любит ли она красное вино? Пересчитал наличные и попросил высокое, с вытянутым горлом белое сокровище. Шел и радовался: даже посторонние видели его счастье. Может быть, к вину добавить цветы? Аркадий постоял на перекрестке, потоптался на одном месте. Не надо! Будет перебор. Коробка конфет в прозрачном пакете, бутылки рядом с...
Улицы разнаряжены, каждый угол облеплен яркими рекламными щитами; магазины, в какой ни войди, сразу поток внимания:
– Чем помочь? Что вы бы хотели?
Купил вина. Бутылка одутловатая, со сплющенными боками, просвечивалась задиристая малиново-красная веселость. Подумал: а любит ли она красное вино? Пересчитал наличные и попросил высокое, с вытянутым горлом белое сокровище.
Продавщица понимающе растянула накрашенные губы:
– Для дамы?.. Подойдут обе. Завидую…
– Мне или ей?
– Понятное дело, – ей.
Шел и радовался: даже посторонние видели его счастье. Может быть, к вину добавить цветы? Аркадий постоял на перекрестке, потоптался на одном месте. Не надо! Будет перебор. Коробка конфет в прозрачном пакете, бутылки рядом с коробкой – все без лишнего нагромождения. Почти деловой визит. Так оно и есть. Как только услышит положительный ответ, так он сразу побежит за цветами, благо их продают на каждом углу.
В положительном ответе Аркадий не сомневался. Если в первую же минуту появится с цветами, то Лера сразу подумает: какая самоуверенность! Потому и преподносит. Начнет мудрить для обычного женского порядка: может, так тому и быть, а может, и не быть… Мало ли что в жизни случится, спешка – не всегда хорошо, не следует ли повременить… Нет, обойдется без цветов, пока что – без цветов. Да и любит ли она их?
Аркадий и Лера знакомы давно, считай, почти полгода, сложились самые близкие отношения, но, как ни странно, не замечал ее тяги к цветам. От вина не отказывалась, к цветам не проявляла повышенного интереса, даже насмешливо хмыкала, глядя на цветные веники в руках мужчин. Сейчас опять хмыкнет?.. Правильно, – без цветов!
Что он скажет, как только войдет? Потребуются хорошие слова, не самые банальные, привычные, обыденные, а какие-то особенные, значительные, соответствующие ответственно-радостному моменту.
Войдет, что-то скажет, протянет загруженный пакет… А все-таки чем она ответит?
Он представлял ее лучистые глаза, яркие, припухшие губы и даже нос – предмет постоянного беспокойства: нос был великоват для такого лица, да еще и с горбинкой. Она не раз говорила: сейчас делают пластические операции, но все не могла решиться, делать или погодить? Не останутся ли рубцы? Не останутся, утверждал он, хотя ничего не знал об этих пластических операциях. Просто не хотел перечить. Он знал: на такую операцию у нее не наберется денег; были бы деньги, она без раздумья легла бы на операционный стол. А может, ждала его предложения – денег? Он конечно не откажет, далеко не богач, но – не откажет. Главное, она ему нравилась именно такая, другой не хотел видеть. Да и не велик порок, чтобы идти на вмешательство матушки-природы. Какой это порок? Вовсе не уродство, ну и нечего ломать голову о том, чтобы учить матушку-природу, поправлять ее. Однажды он так и сказал; она помолчала, но в конце концов согласилась. И опять замолчала. Видимо, ожидала другой ответ. Не о деньгах ли? Отогнал эту мысль: конечно, не о деньгах – у них такие отношения, что о деньгах даже говорить излишне.
Иногда спрашивал себя: это – что? Любовь? Какая она, когда – настоящая? Ему уже под тридцать, ей на пять лет меньше, далеко не девочка, и он не мальчик, пора знать что настоящее, а что – имитация. Конечно любовь. Иначе как назвать, как определить? Днем, на работе, выводя чертеж на ватмане, думал: понравится ли чертеж прежде всего ей? Эти четкие образованные тушью линии, были красивыми, их читать – удовольствие, и он не спрашивал у нее, хорош ли чертеж Он даже ни разу не показал ни одной своей работы в альбоме, регулярно выпускаемом их проектным институтом. Но был уверен: не может не понравиться! В этих линиях – его душа, труд, ну и как же оставаться равнодушной, если любит его?
Далеко не мальчик, а все же трепетало сердце, когда думал о ней. Вечером, укладываясь спать, жалел, что ни у него, ни у нее не было домашних телефонов. Спросил бы, как чувствуешь себя (хотя она не жаловалась на здоровье), пожелал бы спокойной ночи, да и вообще, были вроде бы рядом, связанными пока что телефонными проводами.
Он сказал: накопит денег и приобретет мобильные аппараты, себе и ей. Тогда все будет, как надо. Она изумилась: только и всего?! Он не понял, что значило – только и всего? Спрашивать не стал, сам догадается и объяснит. Она догадливая, чуткая, окончила институт искусств, могла работать в театре, но с работой по специальности не получилось, и пока что отбывает второстепенным агентом в снабженческой фирме, целыми днями не отрывается от телефона, своим вкрадчивым голоском убеждает чуть ли ни каждого клиента рассчитаться с фирмой положенное время.
Как-то принялась убеждать его сменить работу. Что это по нынешнему времени – инженер? Вот в их фирме люди, не имеющие высшего образования, занимают приличные должности, ворочают такими делами, что получают столько, сколько вашему брату-инженеру даже не снилось. Все казалось настолько понятным, что и обсуждать нечего.
Но для него одно лишь звание – инженер – звучало сладкой музыкой. И – работа… Под его руками из ничего рождались будто бы бессмысленные линии, потом они обретали четкость всего изделия, и люди, хоть немного разбирающиеся что к чему, подолгу не отходили от его ватмана, молчаливые, сосредоточенные. Потом жали руку, поздравляли. Как не понять, не почувствовать, что такое – инженер? Не убедил. Больше к подобному разговору не возвращались.
А все же след остался. Он не послушался. Кем ее считает? – сквозило в ее взгляде. Дурочкой, коли всерьез не принял совета? Даже посторонние люди не отказались бы от разумного наставления. Жизнь усложняется, а он, видите ли, еще не растратил свой инженерный потенциал. Ну и жди, когда растратишь. Ну и что останется?..
Хорошо понимал ее вкрадчивые взгляды, а все же больше никакого объяснения не затевал. Однажды только и услышал: «Дальше, мой дорогой, ты не продвинешься. Мне очень жаль…»
Она жалела его! Не стала ни артисткой, ни даже суфлером с ее-то голоском и сияющими глазками, а – жалеет. Ее профессия нынче – пустой звук, не более того. А – туда же, толкует об инженерной работе. Впрочем, жалеть, сочувствовать никому не возбраняется. И по-своему толковать – тоже.
Забылась, стерлась острота объяснения, придуманной ею проблемы вовсе не существовало. Сегодня он положит конец неясностям в их отношениях; когда-то надо прощаться с нынешним – теперь уже с прошлым; не сегодня, так завтра, от этого не уйдешь, да он и не собирается уходить, наоборот, хочет ускорить желанный перелом. Без Леры свою жизнь он уже не представлял, – судьбе угодна была их встреча, она не случайна, вовсе не случайна.
Опять пришла мысль о цветах. Как она воспримет такой жест, это ее дело. Он сделает то, что считает нужным. Главное, в чем не сомневался, – хуже не будет. У первой же бабки, попавшейся на пути, купил длинные жерди с лопушистыми наконечниками. Какие они, эти наконечники, он даже не рассматривал, вся связка сияла цветной, шуршащей оболочкой, перевязанной розовой лентой, – букетом. Нес цветы, размахивая ими, едва не касаясь тротуара. Нес и опять думал, – как она воспримет?..
В затемненном подъезде встряхнул, чтобы цветы взъерошились, ожили, тогда и надавил на черную кнопку.
Она открыла сразу, будто дежурила у двери. Стройную фигуру обнимал тонкий зеленоватый халатик, перепоясанный почему-то розовой лентой, как у только что купленного букета. Увидел ленту на халате, засмеялся.
– Угадал. Один и тот же колер.
– Вижу, – Лера сказала скучным голосом. Взяла цветы, не поворачиваясь, положила налево, на тумбочку для обуви. И даже не взглянула на них, будто что-то такое, не достойное внимания. – Заходи, – пригласила, как постороннего.
– Ты… не в духе?
– Почему же… Я всегда в духе.
Пошла от двери, халатик раздвигался, и он увидел, что она без нижнего белья, – голые коленки, голые ноги.
– Что-то случилось? – насторожился Аркадий.
С ответом она помедлила. Вынула из пакета обе бутылки, поставила на стол, бегло пробежала глазами по этикеткам.
– Все очень кстати.
– Слава Богу, кажется, угодил.
И засмеялся, просовывая руки под розовый пояс на халатике. Она не сопротивлялась, не уклонялась от его рук, а стояла равнодушным столбом. Он поцеловал, она тут же вытерла губы рукавом халата.
– Ну… что еще? – проговорила, не отворачиваясь.
– А еще… А еще, моя дорогая, будет очень важный разговор.
– Не сомневаюсь… Очень важный… Значит так, мой дорогой, сегодня мы встречаемся в последний раз.
Он опять засмеялся, на этот раз смех был фальшивым, не смех вовсе, а его нарочитое подобие.
– Шутить будем потом… Сначала выпьем…
– Какая шутка?..
Она пыталась казаться безразличной к разговору, но он видел дергающуюся жилку рядом с глазом, белые зубки, сжимавшие губы изнутри. Действительно, какая уж тут шутка.
– Выпьем… или как?
– Настаиваешь?
Из кухни принесла штопор, два бокала, потом вернулась и поставила на стол рюмочки.
– Закуски… Не потребуется, обойдемся конфетами.
– На нет, как говорится, и суда нет. Объясни, пожалуйста, что стряслось?
– Объяснять нечего. Просто мы прощаемся.
– Почему?! Так все было хорошо!
– Плохо было… Нет, не то… Иногда – хорошо… Да что вспоминать!..
Она присела к столу боком, повернувшись к окну, к тяжелому, в длинных расплывчатых лучах рассеянного, света. Ее спелые губы были напряжены, на зеленые плечи ложился раздробленный пучок этого света, но пучок казался обессиленным, как оставшийся след от душевной невидимой бури, когда главное сделано, уже вовсе не боязно, потому что свершилось то, чему суждено было свершиться, и теперь остается выждать время, чтобы успокоиться, войти в обычное нормальное состояние.
Лера приложила скомканный душистый платок к одному глазу, потом – к другому. Она плакала. Нежность, беспокойство прорвались у него; обнял узкие зеленые плечи, попытался расправить руку со знакомым запахом платочком, но она лишь встряхнула головой и не позволила хозяйничать на ее лице.
– Думаешь, легко далось такое решение?! – вскрикнула она. – Ни о чем не думаешь… – Ее платочек опять заскользил по глазам. – Пойми, мне двадцать пять. По-нынешнему – старуха!..
– Перестань… Какая старуха?! Да по мне хоть…
– Прекрати! Наперед знаю, что станешь выдумывать! Я должна делать что-то важное… Время уходит! – Она всхлипнула, она даже не смотрела на него. Было непонятно, хотела ли объяснить ему что-то существенное или просто доказывала себе, оправдывая свое решение. – Твои чертежики никому не нужны… Никому! Коли за них так ничтожно платят! А ты строишь… Ничего ты не строишь! А весь из себя… Куда там!.. И я – рядом с тобой… Всю жизнь – рядом!..
Он был оглушен. Смотрел и… не узнавал ее. Щеки, обычно припорошенные пудрой, еще вчера вызывающие у него восторженную радость, сейчас были усеяны мелкими неожиданными рябинами, горбинка носа показалась больше обычного, губы хотя и шевелились, но казались неживыми, отключенными от источника питания. Все было чужим и… страшным.
– У меня любимое дело… Я учился… Ну и что я причинил тебе?
– Ничего!
– Почему так со мной разговариваешь?
– А как надо?
Он попытался обнять ее, успокоить. Она повела плечиком, отстраняясь, даже распахнувшийся халат не стала поправлять.
– Не знаю!.. Просто нам надо расстаться!
– Я пришел предложить…
– Вижу! Никчемная затея! Не хочу жить без нормального будущего!
– Что поделать… Не понимаю… Мы не обижены здоровьем…
– Этого мало! Не хочу пресмыкаться перед сильными мира сего!.. Нагляделась, как люди живут, каждый день вижу сослуживцев. Не маленькая.
– Извини, но это примитивный взгляд на жизнь…
– А у тебя не примитивный?! Требуешь высоких материй? Да я прямо сейчас нагорожу тебе сколько хочешь о системе Станиславского, о прибавочной стоимости… О чем хочешь! Ну и что из этого? А у тебя что главное?! Работа-а?.. Смешно!
– Вон ты о чем…
– О том же… Думаешь, я лишена потребности в высоких материях? Ошибаешься. Меня почти отучили от таких запросов. Знай, тебя тоже отучат. Заставят!
Она медленно отошла от стола, все еще хлюпая носом, постояла у окна. На подоконнике блестели какие-то чашки, размалеванные краской, подвигала одной чашкой, чтобы удобнее было рассмотреть узоры, – словно не знала, что делать.
– Не тому нас учили!.. Это же смех – система Станиславского! Или – твои чертежики! Забивали головы!.. Жизни не учили! Недорослей делали!
Под ее напором он почувствовал себя безоружным.
– Опять очень уж примитивно… Кто тебе нужен? – промямлил он.
– Никто!
– Не ожидал, что ты… такая…
– Какая есть! Не переделаешь. Не приставай!
Он вышел на балкон. Внизу, на сером асфальте, суетились машины, ветер ерошил деревья, высоко в небе самолет обозначал свой путь бледной расплывающейся дорожкой. Думал о том, что жизнь дала непоправимую трещину. Ничем, никакими потугами эту трещину уже не заделаешь. А жить с дребезжащей душой не было смысла.
Он вздрогнул, его пронзила мысль: кинуть себя с этого балкона, с этого четырнадцатого этажа!.. Полет вниз… И всему конец!.. Но вряд ли разобьешься – помешают деревья. Станешь инвалидом. Если б сразу насмерть, то она, конечно, пришла бы на похороны, может, даже всплакнула бы. Но – к инвалиду?.. Зачем ей инвалид, коли вот он – живой, здоровый – и то не нужен.
Оледенело сердце, когда представил себя летящим на деревья, разозлился на самого себя. Черт те что творится!.. Вернулся в комнату, в последний раз окинул взглядом бедное убранство: диван-кровать, маленький черно-белый телевизор, этажерку с книгами…
Ушел молча, не попрощавшись.
– А… вино?! Что же мы-ы?.. – услышал ее затухающий голос.
Неделю через две доброжелатели со злой радостью сообщили: она вышла замуж. В модном магазине с каким-то вылощенным нахальным мужчиной выбирала мебель, да такую, чтоб из чистого дерева, из дуба. Значит, обустраивала жилье.
Но потом оказалось, ни одно из отобранных вещей не вывезла.
Много позже встретил ее в сквере случайно, когда проходил с работы мимо фонтана. Она была тусклой, даже губы не накрашены. Остановилась, переложила из руки в руку знакомую сумочку – черную, с блестящими ободками на углах.
– Как жи-вешь? – протянула высокомерно, с притворной ленью. Спросила для приличия, все-таки были достаточно знакомы.
– А как ты?
– Как видишь… Еще живу-у…
Только и всего. Удивился самому себе, – ничто не встрепенулось в душе. Но почему-то обидно стало, а почему – не разобрался, да и не стоило разбираться.
<
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
