Земляки. Глебушка

16.11.2007 10:00

Звали его Глебушкой. Ласково и уважительно. Хотя находились и такие, кто считал, что он не от мира сего. Чуть ли не юродивым называли. Глеба Николаевича Яковлева в Острогожске знали все. Не знать его было просто нельзя. Он создавал в городе музей И.Крамского, был его первым директором, спасал уникальную коллекцию в годы войны.

Звали его Глебушкой.

Ласково и уважительно.

Хотя находились и такие, кто считал, что он не от мира сего.

Даже чуть ли не юродивым называли.

Конечно, это было очень странно, когда в тифозном и голодном двадцать втором Глеб Николаевич Яковлев ходил по острогожскому рынку, выискивал на толкучке старые книги, подсвечники, фарфоровые чашки. И несказанно радовался, когда удавалось раскопать в грудах всякого старья какую-нибудь, на его взгляд, редкую вещь. Об этом мне рассказывала моя бабушка, приятельствовавшая с Яковлевым и обменивавшаяся с ним книгами.

Глеба Николаевича Яковлева в Острогожске знали все. Не знать его было просто нельзя. Он создавал в городе музей И. Н.Крамского, был его первым директором, спасал уникальную коллекцию в годы войны.

Г.Н.Яковлев в своем кабинете в музее. 1910 год.

Глебушка родился в Воронеже, на квартире его дядьки, учителя Попова. А когда ему исполнилось шесть месяцев от роду, то семья переехала в Острогожск. Сам Глеб Николаевич впоследствии говорил, что был он любимым сыном у отца – человека серьезного, строгого и обстоятельного.

Жили они на Бригадирской улице. Но Глебушку почему-то все время тянуло к реке. «Иногда зимою я отправлялся в приречную местность, – вспоминал он. – Отсюда открывался живописный вид на реку. Видно было, как возили скошенные желтые камыши, как разводили костры с красным пламенем и белым дымом, как бабы черпали коромыслами из проруби воду. Назад возвращался мимо дома Крамского, мимо кузен (кузницы. – В.С.).Оттуда в полусумраке зимнего вечера вылетали яркие искры, и в морозном воздухе слышался металлический звон молотов и наковален».

Меня больше всего поразило то, что и юноша-Крамской вдохновлялся Тихой Сосной. «…В конце сада – река, – вспоминал великий художник, – Ах, какая это была река! Помню, однажды в половодье я стоял на берегу – было ветрено. Много нас тут стояло, и дочь хозяйская – Машенька. Вода была темная, свинцово-бурая, и волны огромные. Гораздо выше меня. Никогда больших волн не видел».

Глебушка был первым солистом в хоре, учился прилежно, много читал, собрал большую коллекцию жуков и бабочек. (Она-то впоследствии, как и его собрания археологических находок, войдет в экспозиции музея). «В то время, – рассказывал Яковлев, – у меня было: коллекция собранных мною по ярам минералов, зубы мамонтов, клыки, кости, лопатки, гербарий, заспиртованные человеческие зародыши…»

Иногда он ходил в монастырскую церковь. Здесь впервые увидел две иконы, написанные Иваном Николаевичем Крамским. «Однажды побывав на всенощной в монастыре, я, очарованный обстановкой и мелодичным монастырским напевом, пристрастился к монастырю, – запишет в своих воспоминаниях Глеб Николаевич. – Сюда же, к вечерне, ходил и Михаил Николаевич Крамской, с серыми глазами, глухой, молчаливый». Это тот самый Михаил Крамской – старший брат великого художника, – который «вышел в люди», служил писцом в городской думе.

В Острогожске для деятельного Глеба Яковлева простора было мало. «Хорошо жить в столице человеку, – записал он однажды, – жаждущему образования: культура кругом, сама так и лезет в рот: тут выставки, там музеи, здесь лекции; один профессор то говорит, другой – другое. Не то в провинции. Здесь все надо самому искать».

И он ищет.

Едет в 1900 году в Петербург, как он сам скажет, «с образовательной целью». Посещает массу музеев: педагогический, барона Штиглиц, минералогический; днями напролет ходит по Эрмитажу, едет в Кронштадт, Петергоф, напрашивается в Пулковскую обсерваторию.

Тогда он и начинает задумываться об устройстве в Острогожске своего музея.

О судьбе Глеба Николаевича Яковлева мне много рассказывал старейший воронежский журналист и краевед Тимофей Андрейкович. Он еще в довоенную пору основательно занимался творчеством Крамского, наезжал в Острогожск, здесь-то и познакомился с Глебом Николаевичем.

– Я тогда подробно, в деталях, записывал все, что поведал мне Глеб Николаевич о создании музея в Острогожске, – рассказывал Тимофей Андрейкович. – Кое-что почерпнул и от его жены, Е.С.Шершневой. А все началось с того, что приближалось семидесятилетие Крамского. «Впечатление складывалось такое, – доверительно говорил мне Глеб Николаевич, – будто Острогожск и забыл о своем великом земляке, отвернулся от него. «А хорошо бы приобрести хоть одну его картину, – пришла мне мысль. – Пусть висела бы в библиотеке…»

«23 февраля 1907года состоялось общее собрание членов Общественной библиотеке, – записал Глеб Николаевич Яковлев. – Мой доклад был прочитан председателем правления Седаковым при общем внимании членов. В дополнение к прочитанному я в устной речи доложил, что многие из крупных художников, товарищей Крамского, еще живы, например, Куинджи, Поленов, Каразин и другие, и что, если бы они дали каждый по картине, то составилась бы маленькая галерея, но что-де, конечно, галерея дело громкое, затевать рискованно, и нам надо сделать что-нибудь скромное, а потому я предлагал почтить память Ивана Николаевича Крамского помещением в зале библиотеки снимков с его картин и приобретением его живописного портрета».

И Яковлев начал действовать.

Он обратился к Илье Ефимовичу Репину (в письме к художнику стоит двести подписей острогожцев) с просьбой написать портрет Крамского в дар Острогожску. Тот ответил, что, к сожалению, на данный момент написать портрет друга и учителя не в состоянии… И посоветовал обратиться к дочери Крамского – Софье Ивановне Юнкер-Крамской.

Так Яковлев и поступил.

– Глеб Николаевич мне рассказывал, что ответ от дочери Крамского пришел, как показалось Яковлеву, чересчур быстро, – продолжал Андрейкович. – Он даже испугался: а вдруг снова неудача? Но письмо оказалось в высшей степени любезным. Софья Ивановна писала, что отец всегда с теплотой вспоминал Острогожск, свое детство и юность, прошедшие там. И сообщала, что в обязательном порядке и с большой радостью пришлет портрет отца и кое-что из его работ.

И вот в один из весенних дней из Петербурга пришла увесистая посылка. В ней оказался портрет И.Н.Крамского, написанный дочерью в 1887 году, в последний год жизни художника. А через несколько дней – еще одна посылка. В ней находились работы самого Крамского – портрет его матери Анастасии Ивановны и жены Софии Николаевны, портрет острогожца и друга Михаила Борисовича Тулинова. И еще – двенадцать рисунков, сделанных Крамским в бытность его учеником Академии художеств, картина Раевского «Портрет Софьи Ивановны Крамской».

…До позднего вечера тогда шло заседание правления Общества библиотеки. Обсуждали, где разместят картины, как организуют их сохранность, к кому из российских художников, друзей Крамского, обратятся с просьбой прислать картины для создаваемой галереи.

Вскоре весть об острогожской инициативе разнеслась по всей России. В газете «Новое время» появилась статья об этом редкостном на ту пору начинании. Она заканчивалась призывом к художникам присылать в Острогожск свои картины.

И полетели в город на Тихой Сосне весточки и посылки. Свои работы отправили в дар живописцы Репин, Поленов, Волков, Ярошенко, Корзухин, скульптор Гинцбург. Свой дар музею преподнесла и Академия художеств.

Яковлев ликовал: Острогожск приобрел картинную галерею!

Мечта его сбылась.

Но поиски новых интересных экспонатов для музея Глеб Николаевич никогда не прекращал.

Андрейкович поведал мне и о том, как Яковлеву удалось разыскать портрет жены Михаила Борисовича Тулинова – Матрены Павловны. Как-то Яковлев разговорился со сторожем уездного училища Аркадием Ивановичем Чукардиным, который в 1866 году гостил у Тулинова в Москве. Тогда же зашел к другу и Крамской. Пока жена Тулинова накрывала на стол, он карандашом набросал ее портрет и тут же подарил ей.

– И Яковлев начал поиски этого рисунка, – рассказывал мне Андрейкович. – Ему удалось установить, что после смерти мужа Тулинова перебралась в Острогожск, здесь и скончалась. Удалось разыскать ее сестру Прасковью Павловну Цареградскую. У нее и оказался портрет. Она передала его в музей, и он был занесен во все каталоги. Правда, в сорок втором, во время бомбежки и пожара, бесследно исчез.

…13 апреля 1910 года Глеб Николаевич Яковлев как-то удрученно обращался в письме к дочери Крамского:

«Добрейшая Софья Ивановна. Давно я вам не писал. За это время я кое-что сделал. Как никак, а человек смертен. Могу умереть и я, или сойти со сцены. Что тогда будет с моим музейчиком научных предметов, который я уже давно составляю, – с 1895 года. Ведь поддерживать его никто не станет – раз меня не будет, – это ведь судьба вообще всех русских провинциальных музеев. Покуда жив его устроитель – здравствует музей, а умер, – оный пропал».

Но в этом Глеб Николаевич Яковлев ошибся.

Музей его прошел через войну, оккупацию. И – выжил.

Вот до ста лет дожил.

И на судьбу не жалуется.