Культура
Земляки. Осень поэта
24.10.2008 09:37
Расшалившийся ветерок забежал в ближнюю от Красных Холмов Чугункину рощицу. С рассветом в низинах, на огородах, где только и остались кочаны капусты, запутался-закрутился туман. Строчки ложились кучно, легко, сами собой. Романов отложил в сторону ручку, накинул на плечи заношенный до блеска полушубок и зашаркал к выходу. На крыльце стояло видавшее виды ведро с углём. Легко поднял ведро и пошёл растапливать печку.
С ночи стало захолаживать.
С южной стороны потянулись тучки; вовсю расшалившийся ветерок забежал в ближнюю от Красных Холмов Чугункину рощицу.
Заморосило.
Звёзды поблекли, а потом и совсем исчезли.
Вместе с рассветом в низинах, на огородах, где только и остались кочаны капусты, дожидавшиеся Покрова, запутался-закрутился туман.
Строчки ложились кучно, легко, сами собой:
Стоит туман рекой застывшей
За огородами, внизу,
И тихо лист роняют вишни
В холодноватую росу.
Они застыли в полудрёме,
Устало ветви опустив,
И воробьишки на соломе
Молчат, о чём-то загрустив…
Романов отложил в сторону шариковую ручку, посидел, сосредоточенно глядя в октябрьскую темень окна, потом поднялся, стащил с дивана заношенный до блеска полушубок, накинул его на плечи и зашаркал к выходу.
На крыльце стояло видавшее виды ведро с запасенным ещё со вчерашнего дня углём. Легко поднял ведро и пошёл растапливать печку.
Неделю, как уже начал протапливать.
Через день.
Начало светать.
За окнами затеплился новый день.
Егор Фёдорович Романов засыпал уголь и вернулся к письменному столу. Хотя стол только по названию был «письменным», а на самом деле – самый обыкновенный, раздвижной, обеденный.
Осенью ему как никогда хорошо пишется.
Мысли и слова шли гурьбой, выстраиваясь, как на плацу, словно солдаты в шеренги.
Мой сад и угрюм, и печален,
Прозрачен он стал, как вуаль.
От берега лета отчалив,
Плывёт он в студёную даль.
Плывёт – ему ветер навстречу.
Он громко играет в дуду.
И гаснут, как звёздочки, свечи
Дрожащей рябины в саду.
А рябина в его саду, сплошь увешенная гроздьями ягод, полыхала, словно рубиновая звезда.
Вспомнилось цветаевское:
Мне и доныне хочется грызть
Красной рябины горькую кисть…
Все до единого листика – часть на тетрадных листочках в клеточку, часть на газетной бумаге – хранятся у меня стихи Егора Романова в отдельной папке. Что-то он привозил сам, что-то присылал по почте, а какие-то передавал с оказией.
Аккуратный, чуть с наклоном влево почерк.
Абсолютно грамотное, безошибочное письмо.
Вот читаю из своего архива:
С отцом я еду на базар,
Дорогой еду тряской.
Гляжу – не верится глазам:
Всё вертится, как в сказке.
В свои восемьдесят два Егор Фёдорович часто уходит мыслями в детство. Когда были «голодовка, страх перед властью и до самых костей – худоба».
Но детство есть детство.
Хоть и голодное, и холодное, но всё равно «из страны безоблачного детства, как с небес, нахлынет тёплый свет».
Егор Фёдорович родословную свою знает.
- Мой прадед, Елизар Романов, гнул спину на барщине у помещика Лыкова. Был тот нрава крутого, лютого. Дед Стефан трудился уже на освобождённой реформами Александра II общинной земле. Отец же, Фёдор Стефанович, вступил в колхоз, зарабатывал трудодни.
В дверь стукнули.
Заглянула двоюродная сестра Татьяна Александровна.
- По воду вышла до колодца, а сама думаю: дай, заодно гляну, как ты тут. У тебя, смотрю, гости…
И Татьяна Александровна начала расспрашивать, зачем и для чего мы приехали в такую даль. Узнав, что интерес у нас один – поэт Романов, она тяжело вздохнула:
- Совсем он записался. Никак не даёт своей голове отдыху…
И уже собираясь восвояси, добавила:
- Егорка у нас – как Тургенев…
- С чего ты так решила? – удивленно округлив глаза, взглянул на сестру Романов.
- Но ты же сам говорил, что это твой любимый писатель.
- Так писатель, а не поэт!..
- А его стихи в прозе?!
Егор Федорович ошарашенно замолчал.
Звякнуло ведро, а за ним и входная дверь. Тургенев и, правда, его любимый писатель. «Стиль у него идеальный, – сказал Романов, – просто какая-то безупречная гармония слова».
В этот ряд он ставит земляка Бунина, потом – Аксакова. Ну, ещё и Короленко.
Их собрания сочинений есть в его книжном шкафу. И время от времени он перечитывает их.
В начале нынешнего октября Романов штудировал «Грамматику немецкого языка», учебник 1954 года выпуска, и перечитывал учебник физики.
- Я и «Математику», и «Астрономию», и «Химию» беру в руки, чтобы в памяти кое-что освежить, а там, глядишь, новое что-то откроется. В смысле понимания законов природы или явлений.
Все они, поэты, – странные – так считают те, кто стихов никогда не писал, – «чудики».
Романов начал слагать стихи ещё в пятом классе. Он и в армию пошёл с пятью классами, оставив дома несколько ученических тетрадок со стихами.
Служил в Германии, там в 46-м в армейской газете и напечатал первое стихотворение. То была его проба пера.
После срочной, дома, решил податься в районную газету.
- Дали мне доходягу лошадь. Зима, холод собачий – а на мне кирзовые сапоги на босые ноги, да какая-то фуфайка на рыбьем меху. Ездил по селам, писал заметки и статьи. Хотя это громко сказано: ездил. Чтобы вконец не замерзнуть, обычно бежал следом за лошадкой, да и скотину было жалко – уж очень она худая: кожа да кости.
И года Егор в районке не выдержал.
Ушёл
. Да и матери одной тяжко приходилось.
Тут ещё голод сорок седьмого года подоспел.
Вот она, полусгнившая хата.
Эти бревна давно б на дрова…
В ней, как перст, одиноко когда-то
Горе мыкала век свой вдова.
Заколочены досками окна,
И тропа заросла лебедой.
По тропе этой бабушка Фёкла
Ранним утром брела за водой.
Как всё точно схвачено: вот они – горе и нищета послевоенной деревни!
И вдовья неприкаянность.
По жизни у Егора Романова была и остаётся самая большая страсть – книги.
Потому он и пошёл учиться на библиографа в Московский институт культуры.
Учился заочно, работал библиотекарем и художником-оформителем дома, в Красных Холмах, в колхозе имени Ф.Э.Дзержинского.
Женился. Жена, Мария Андреевна, работала всю жизнь санитаркой на медпункте.
Теперь ни жены, ни медпункта.
Овдовел.
- В мои стихи она никогда не лезла. Правда, иногда я ей читал из вновь написанного, Маша молча слушала и так же, молча, в знак одобрения кивала головой.
Помолчал, подумал:
- Не только писать, но и читать стихи – надо особый на то иметь строй души. В нашем колхозе главным агрономом был Герой Социалистического Труда Михаил Федорович Глазьев. Дока в своём деле. А кроме книг по растениеводству и семеноводству – никаких больше и в руки не брал. Считал, что все эти «стишки-повестушки» так… «никому не нужная лирика». Вот такой был прагматик…
Ближе к вечеру распогодилось.
Тучи съехали за горизонт, небо засинело.
Мимо ближнего пруда пастух гнал стадо овец. Животина шарахалась из стороны в сторону и боязливо жалась в кучу.
Мы шли по селу и всё больше нам встречались люди пожилые, в годах. Низко кланялись друг другу, справлялись о здоровье. «С мужиками совсем беда, – промолвил в сердцах Егор Фёдорович, – моих годков уж никого не осталось. Помёрли…»
Тут же, безо всякой паузы прочитал:
И деревню уж стало знобить
Оттого, что мужчины уходят.
Видно, рвётся какая-то нить
То ли в нас, то ль в стране…
- Что запечалился, Егорушка? – окликнул женский голос. – Горься – не горься, а жить надо.
Из калитки помаленьку-потихоньку шла нам навстречу Мария Васильевна Бутёнкова. Та самая Маша, с которой Егор в молодости спектакли-концерты на клубной сцене ставил, и которая, если не все, то огромное число его стихов знает наизусть.
- Егор – мудрый. И очень добрый. Оно ведь так и сочетается. Мудрость – в доброте. Ведь им же самим сказано:
Не спасет никакая молитва,
И лишь совесть нам скажет: «Пора
Подытожить, чем кончилась битва
За великое дело добра».
Мария Васильевна выпрямилась и как-то особенно торжественно произнесла:
- А на презентацию третьей Егоровой книги я обязательно в Панино поеду. Вот и вирши для этого случая припасла. Пригласишь, Егор?
- Ещё и спрашиваешь. Ты ж мой главный критик и знаток моих стихов. Куда я без тебя?!
…Вечерело. Солнце уже задевало верхушки дальнего перелеска, ближнее поле лоснилось чернотой знаменитого на всю Европу чернозёма.
Двое стариков стояли возле калитки и неспешно о чём-то беседовали.
То были Егор Романов и Мария Бутёнкова.
с.Красные Холмы, Панинский район.
