Бабушки, я и медведь

07.03.2019 19:33

Из блокнота журналиста | Почему малограмотные бабушки в прошлом могли дать внукам больше, чем современные.

Для меня, как, наверное, и для многих, одни из самых радостных и светлых воспоминаний детства связаны с бабушками. Когда ты утром просыпаешься не от звона будильника, а от запаха свежеиспеченных блинчиков, весь предстоящий день кажется наполненным бесконечным счастьем.

Ольга СЕМЁНОВА

г.Воронеж

С бабушками мне повезло – их было две; точнее, формально их было три, но с бабушкой по отцовской линии мы виделись мельком всего лишь несколько раз – родители развелись, когда мне было меньше двух лет. А вот со старшими родственниками по материнской линии – бабой Мотей и бабой Аней – бабой молодой и бабой старой, как их иногда называли, и с дедушкой Колей, я прожила фактически до старших классов школы.

Баба Мотя – мама моей мамы, баба Аня – прабабушка, мать деда были не похожи друг на друга ни внешне, ни по характеру.

Баба старая – моя самая любимая Аня, сухопарая, светлоглазая, согнутая почти пополам (когда-то неудачно лечила спину), всегда была невозмутимо спокойной. Она могла часами молча сидеть у окна, наблюдая за тем, что происходит на улице, а я сидела рядом, приучаясь вслушиваться в тишину и видеть за завесой привычного мира нечто иное. Казалось, не было такого события, которое заставило бы бабу Аню куда-то спешить, суетиться, переживать или бояться чего-то.

Баба молодая – маленькая, полная, с проседью в смоляно-черных волосах и жгучими карими глазами – Матрёна, тоже был бесстрашной, но по-своему – легко могла отчехвостить кого угодно, если что-то ей было не по нраву. «Ох, Мотька, никого ты не боишься, знать, мужиком не битая…» – вздыхали соседки. Бабушке же, привыкшей к ласковому, тихому нраву деда («За всю жизнь курицы не зарубил, и как воевал только!..» – упрекала его за чрезмерную, с её точки зрения, жалостливость баба Мотя), само предположение, что мужчина может поднять на неё руку или повысить голос, казалось чем-то немыслимым.

«А кого ей бояться-то, она в молодости на медведя с одной хворостиной ходила», – подсмеивались дальние родственники.

История о том, как баба Мотя медведя в тайгу загнала, была одной из самых любимых в моей коллекции бабушкиных рассказов. Рассказы эти, во многом связанные с тяжёлыми воспоминаниями о ссылке в Сибирь, я слушала, как увлекательные сказки. Сидящие передо мной их живые герои, были гораздо интереснее всяких «гусей-лебедей» и «мальчиков с пальчиков».

В Сибирь, в Томскую области, тогда еще разные семьи Панасенко (бабы Ани) и Дроновых (бабы Моти) выслали как кулаков из Алтайского края. На Алтай же они попали во время Столыпинских реформ – поехали на вольные земли, одни – из-под Полтавы, другие – с Дона.

– У нас с земли не хватало, а туда приехали – сколь хочешь бери, лишь бы сил пахать хватило, вот мы и зажили, – рассказывала баба Аня. К моменту ссылки она была уже замужней 28-летней женщиной и всё, что было до того, хорошо помнила. – Мы двадцать коров держали, и я их все одна доила, всю работу сами делали, с братьями, с сестрами. Перед первой войной отец даже патефон купил. Да и остальные все не хуже жили. Бедствовали только лентяи, да пьяницы, ну, хворые ещё…

Семья бабы Моти, по её детским воспоминания, жила поскромнее, их вначале и к кулакам-то не отнесли. Раскулачили брата отца, у него детей маленьких много осталось, вот их Дроновы и приютили, помогать стали.

– За то нас и сослали, сказали, что подкулачники. Пришли, всё отобрали, даже полушалок новый шерстяной, цветастый, который у мамы был. Нас всех на подводы погрузили – и на станцию. По дороге отец сбежал, решил, что если его не будет, то и нас отпустят, – вспоминала баба Мотя, попавшая в ссылку восьмилетней девочкой. – С тех пор я тятю и не видела, сгинул где-то.

Как вспоминала баба Аня, поезд шёл неведомо куда не меньше недели. Пассажирам, которых затолкали в товарники, ничего не объясняли, иногда только на остановках разрешали оправиться и воды попить. Еды никакой никто не давал, умерших по дороге охранники сбрасывали прямо с поезда под откос.

Раскулаченных привезли и бросили в тайге. Как говорили бабушки, им повезло, что привезли их в самом начале осени, когда земля ещё не замерзла, и они успели землянки вырыть. Голод был страшный, питались «гнилушками» – труху деревьев мешали с водой и мукой и пекли лепешки. Как-то выжили.

Когда из кулаков всё же решили собирать колхозы, это стало для ссыльных спасением. Работа была тяжелая – под поля приходилось корчевать тайгу, пахали, большей частью, на себе, позже дали быков, лошадей. К сороковым жизнь понемногу наладилась.

– Мама в поле работала, а мне девчонке доверили телят и овец пасти, – так начинала свой рассказ о встрече с «хозяином тайги» баба Мотя. – А у нас в деревне был парень один – Ильюшка, такой проказник, что-нибудь да придумает ради забавы. Так вот, рассказывали, что недавно он у охотников шкуру медвежью выцыганил, и теперь эту шкуру на себя надевает и ходит всех пугает. Только я про Илюшку подумала – глядь, из тайги ко мне на поляну медведь идёт, рычит так грозно. Ну, думаю, точно, убегу – Ильюшка потом засмеёт. И стою, улыбаюсь. Только овцы зверя дикого сразу почуяли, бросились врассыпную. Тут и я поняла, что медведь-то настоящий. А он же на телёнка лапой замахнулся…

Позже баба Мотя не могла до конца и сама понять, что сподвигло её на отчаянный поступок, но только она бросилась на медведя с хворостиной.

– Я его по морде стегаю, а он рычит. Потом, видно, по глазам попала, он развернулся и бежать по просеке в тайгу… Я за ним, бью его по шкуре и кричу: «Я тебе покажу, как телят драть!»

Когда подбежали к болоту, ошалевший медведь, видно ,вспомнил, что всё-таки он здесь – хозяин тайги, развернулся и рявкнул на наглую девчонку так, что у неё и ноги отнялись.

– Стою, смотрю на него и думаю: ну всё, только раз лапой ударит – и мне конец. Но глаз от его глазёнок злых не отвожу. Постоял он так какое-то время – и в лес ушёл. А тут народ подбежал, домой меня отвели, – вспомнила бабушка, смахивая слезу и не понимая нашего веселья от этого рассказа. – Да ведь, не дай Бог, он бы телка задрал!.. Страшно подумать, что бы со мной председатель сделал, – пыталась объяснить бабушка.

Наказание того, кто плохо работал или не уследил за колхозным имуществом, по рассказам обеих бабушек, действительно ждало жестокое. Если в Центральной России нерадивому колхознику или рабочему грозило пять – десять лет лагерей и ссылка в Сибирь, то здесь ссылать дальше было уже некуда, да никто милиции и не ждал. По указанию председателя колхоза провинившегося просто отводили в лес и привязывали к кедру. Если повезёт, то медведь или рысь задерёт, волк съест, а если нет, то гнусь – комары, мошкара всякая – за сутки до смерти закусают, а страшнее такой мучительной смерти и придумать сложно.

Как ни странно, но вся ужасы пережитого (прабабушка Аня похоронила маленькими девятерых из двенадцати своих детей, умерших в ссылке от голода и болезней) не сделали бабушек ни жестокими, ни завистливыми, ни жадными. Не помню, чтобы в нашем доме когда-то плохо отзывались о власть имущих, а более богатых и успешных знакомых называли бы ворьем и предрекали им беды.

Не помню, чтобы бабушки учили меня быть щедрой; просто каждые выходные баба Мотя напекала горы пирогов с разной начинкой. «Слава Богу, голод кончился, ни к чему теперь экономить», – говорила она, бухая в тесто с десяток яиц. С огромной эмалированной миской свежевыпеченной сдобы меня, шестилетнюю, отправляли по соседям. В частных домиках пригорода Семипалатинска (в этот казахстанский город баба Мотя вместе с дедом и другими родственниками перебрались в 50-х) жили по соседству не только русские и казахи, но и немцы, татары, мордва, было много ссыльных чеченцев, но к моменту моего детства большинство из них уже вернулись домой. Я ходила с пирогами по соседям, с гордостью слушая, как хвалят мою бабушку за вкусную стряпню, и возвращалась домой с такой же полной тарелкой – с гостинцами, солёным казахским куртом, сладким татарским чак-чаком, немецким яблочным штруделем или такими же русскими пирогами, но выпеченными другими хозяйками по их рецептам.

Не помню я и чтобы выслушивала от бабушек какие-то нравоучительные беседы о том, как важно быть честным. Просто каждый раз, собираясь на работу на Семипалатинский мясокомбинат, бабушка складывала себе обед – картошку и огромные помидоры «малиновка», выращенные на собственном огороде, или пирожки с капустой. Ей и в голову не приходило, что можно взять баночку тушенки или кусок колбасы тут же, в цехе, как делали это её товарки. Изысканный сервелат бабушка покупала втридорога к приезду гостей у спекулянтов, которые нередко ходили по дворам, предлагая продукты, которые они утащили на том же мясокомбинате. Помню, один из «несунов», узнав бабу Мотю, удивился: «А ты-то зачем покупаешь? Бабы ваши, вон, поскольку тащат, это ж не у людей брать, а у государства, оно богатое…» Бабушка стыдливо заметила, что не может как-то она чужое взять, не столько боязно, сколько стыдно: «Зарплату ведь нам платят, и не голод сейчас, зачем же воровать-то», – никого не осуждая, а будто оправдываясь за свою неприспособленность к жизни, говорила она.

… Баба Мотя умерла в 2005-м, прабабушка Аня – в 1996-м. Помню, когда обе бабушки были ещё живы и жили уже в благоустроенной трёхкомнатной квартире, которую дед получил как участник Великой Отечественной войны, я часто прибегала к ним в обеденный перерыв. После редакционной суеты, важных интервью и серьёзных совещаний я чувствовала здесь себя, как в детстве. И пока баба Мотя хлопотала на кухни, готовя мои любимые драники или вареники с кислой капустой, я присаживалась на пол рядом с бабой Аней и, уткнувшись головой в её подол, засыпала, успев за несколько минут увидеть какой-то красивый, наполненный белым светом сон.

… Сегодня женщины, имеющие внуков, на бабушек похожи мало. И дело даже не в том, что на их головах нет платочков, а седину в волосах прекрасно скрывает качественная краска. Изменилась сама психология «женщины за сорок»: для многих из них внуки – это уже давно не центр Вселенной, а лишь составляющая часть их мира. Большинство из моих одноклассниц, имеющих уже не только взрослых детей, но и маленьких внуков (одна из них – известная телеведущая Лера Кудрявцева, чей внук практически ровесник её новорожденной дочери), продолжают вести активную личную и профессиональную жизнь. Естественно, что находить в ней время для того, чтобы заниматься воспитанием внучат, – непросто.

Явно, не будет способствовать этому и повышение пенсионного возраста. Неслучайно сегодня предлагают как один из вариантов решения проблемы с повышением рождаемости – разрешить бабушкам брать декретный отпуск вместо дочерей. Инициаторы этой идеи исходят из того, что молодые мамы зачастую даже не досиживают положенное декретное время, боясь потерять хорошую работу, а вот для женщин за пятьдесят, которым зачастую сложно трудоустроится, такой оплачиваемый отпуск по уходу за внуком помог бы дотянуть до пенсии.

Ещё одна проблема в современных взаимоотношениях бабушек (дедушек) и внуков, на мой взгляд, ещё и в том, что зачастую не внуки находятся при бабушке, а бабушка при внуках. На неё родители возлагают обязанности не просто присмотреть за их чадом, но и водить его в многочисленные секции, кружки, учить английский и помогать выполнять уроки. Многие бабушки и берут добровольно на себя эту ношу, таскаясь вместе с маленькими детьми в забитых автобусах с одного занятия на другое, забывая, что, возможно, для ребёнка гораздо важнее просто тихий вечер за чаем с бабушкиным тортиком.

Как-то в юности один мой знакомый на мои восторженные воспоминания о детстве с бабушками признался, что ему не повезло. Его единственная бабушка была завучем в школе, поэтому выходные, проведённые с ней, превращались для мальчика в дополнительные занятия и бесконечные нравоучения. «До сих пор при слове «бабушка» у меня в голове её менторский голос звучит», – говорит приятель.

Наверное, на моё счастье, обе моих бабушки были малограмотные. Писать и читать меня учила мама. Она работала авиадиспетчером, но закончила филфак пединститута, поэтому в бабушкином доме осталась большая библиотека. К третьему классу я перечитала все основные произведения русской и зарубежной классики, увлеченно пересказывая бабушкам и «Обыкновенную историю» Гончарова, и «Преступление и наказание» Достоевского. Такое вот у нас было взаимообразование и взаимопонимание, основанное не на обязанности бабушек воспитать достойного члена общества, как говорили в советское время, или успешного высокообразованного человека с лидерскими качествами, как говорят сейчас, а просто на любви.

Источник: газета «Коммуна» | №18 (26866) | Четверг, 7 марта 2019 года

«Снимок из моего детства: баба Мотя, баба Аня, я и наш сосед Николай Демин во дворе дома в Семипалатинске. На календаре 1976 год – бабушки ещё полны сил и энергии». Фото из личного архива Ольги Семёновой.

https://www.communa.ru/obshchestvo/babushki-ya-i-medved/