Общество
Это наша история. Манчжурия - Русская Атлантида
05.08.2006 00:00
50 лет назад завершилась история «Харбинской цивилизации». Летом 1956 года через приграничную Манчжурию в глубь СССР потянулись эшелоны товарных вагонов. В них возвращались на Родину десятки тысяч русских эмигрантов, нашедших после революции и Гражданской войны убежище в Китае. С репатриацией самой многочисленной зарубежной диаспоры Россия подводила черту под эпохой усобицы и братоубийства.
Это наша история МАНЧЖУРИЯ - РУССКАЯ АТЛАНТИДА
Пятьдесят лет назад завершилась история
уникальной «Харбинской цивилизации»
Геннадий ЛИТВИНЦЕВ вот уже двенадцать лет работает собственным корреспондентом «Российской газеты» по Воронежской области. Журналисты пишут обычно не о себе, а о других, вникают в значимые общественные заботы, ищут интересные темы. Но наступает момент, когда иному из них приходит мысль, что увлекательным сюжетом очерка может послужить собственная биография, что пережитое им, его «былое и думы», представляют интерес не только для близких. Потому, наверное, и принес коллега материал в нашу газету. Значит, настало время.
Летом 1956 года через приграничную станцию Манчжурия в глубь СССР один за другим потянулись эшелоны товарных вагонов, наспех переделанных для перевозки людей. В них возвращались на Родину десятки тысяч русских эмигрантов, нашедших после революции и Гражданской войны убежище в Китае. Инициированный советскими властями процесс переселения продолжался около трех лет. О нем тогда ничего не сообщалось по радио или в газетах. А между тем событие происходило исторического масштаба: с репатриацией самой многочисленной зарубежной диаспоры Россия подводила черту под эпохой усобицы и братоубийства, расколовшей страну на «красных» и «белых». Разделенный народ воссоединялся. Одновременно заканчивалась история Русской Манчжурии, на протяжении полувека сохранявшей в изгнании традиции и культуру дооктябрьской России.
ПЕТЕРБУРГ НА СУНГАРИ
Отец любил вспоминать Китай, особенно в старости. По причине малолетства сам-то я помнил из китайской жизни не так много: увезли оттуда десятилетним, а у него в эмиграции прошла вся молодая пора, да и зрелой жизни лучший кусок. Вспоминал он Манчжурию, приграничный городок, где русские беженцы остановились сразу после отступления «за Аргунь». Харбин, представлявшийся ему самым большим и великолепным городом на земле. В нем отец помнил, кажется, каждый дом.
«Представляешь, – иногда мечтательно говорил он, – вот приехал бы сейчас, вышел утром из вагона, поднялся по Вокзальному проспекту прямо к Николаевскому собору. Справа – Московские ряды, слева красивейший дом Джибелло Сокко. А там и Большой проспект, магазины Чурина. За Покровской церковью – шпиль лютеранской кирхи. Дальше – католический костел, буддийский храм, монастырь Цзи Лэсы. Успенское кладбище, на котором столько нашего народа осталось…»
Рассказывал отец всегда предметно и точно, называя множество русских, китайских и монгольских имен, сохраненных цепкой молодой памятью, названия поселков, станций, озер, степных падей, в которых довелось ему побывать. А вот мечтам когда-нибудь снова побывать в тех краях не суждено было сбыться. Десятилетиями обустраивались в Манчжурии, обихаживали землю, заводили заводы, растили и учили детей, хоронили стариков, строили храмы, дороги... В пятидесятые годы пришло время бросить все это и начинать жизнь заново.
Основу полуторамиллионной русской диаспоры в Манчжурии заложили еще строители Китайской Восточной железной дороги, в кратчайший срок, с 1897 по 1903 год, проложившие 2373 версты первоклассного пути, построившие множество станций и поселков, развернувшие добывающую и перерабатывающую промышленность, создавшие в так называемой зоне отчуждения все необходимое для привычной российской жизни. Благодаря им Манчжурия стала самым развитым промышленным районом Китая.
Сам Харбин начался морозным мартом 1898 года, когда по заданию русского правительства инженер Адам Шидловский с партией из 25 рабочих, с фельдшером, метеорологом и с полусотней кубанских казаков охраны добрался до берегов реки Сунгари. Город строили по единому плану, утвержденному в Санкт-Петербурге, а первый деревянный Свято-Николаевский собор рубили на Вологодчине. Жители называли Харбин «Восточным Санкт-Петербургом»: отдаленное сходство придавали прямые улицы, Большой проспект, одетая в гранит набережная...
На необжитой и довольно дикой тогда азиатской земле меньше чем за десять лет возникла цивилизация европейского, а по своим корням чисто русского типа.
Но от сравнения с освоением американцами Дикого Запада я бы предпочел воздержаться. Американские переселенцы, осваивая территории, вытесняли или уничтожали коренное население. Русские в Северной Манчжурии показали совершенно другой пример: они сумели сохранить дружелюбные отношения с окружающим их миром. Между пришельцами и коренным населением не случалось серьезных конфликтов и трений. Автохтоны жили по соседству своей жизнью, соблюдая собственные традиции и обычаи: китайцы в свой Новый год носили по улицам огненных драконов, танцевали под грохот барабанов и медных тарелок, монголы и буряты устраивали в степи состязания всадников. У всех были свои храмы, школы, а рестораны и харчевни изумляли разнообразием национальных кухонь. Предприимчивые китайские торговцы, быстро освоив православные обычаи и церковный календарь, несли в русские кварталы к каждому празднику соответствующие товары. Перед Крещением на реке Сунгари воздвигался изо льда крест, в толще льда вырезали купель, в сорокаградусный мороз русские и китайцы вместе купались в «иордани». Под чужим, но гостеприимным небом Китая привольно чувствовало себя все многонациональное сообщество.
ХАРБИН – ГОРОД ВОЛЬНЫЙ
В силу этих причин хлынувшая в 1920-1921 годах под натиском «красных» русская эмиграция на китайской земле не развеялась, как в других странах, а расселилась самоуправляемыми анклавами, воспроизведя в своей среде многое из порядков старой России, в том числе денежную систему, названия воинских и административных должностей. Точно так же осталось деление на имущих и неимущих. Первые завели для своих детей колледжи и гимназии. Но общая беда людей, лишившихся Родины и корней, не могла не истончать сословные перегородки.
Отец рассказывал, в какой бедности приходилось им начинать жизнь на приграничной станции Манчжурия. Не имели работы, несколько лет ютились в наспех вырытой землянке. Но в первый же год Русская церковь под водительством епископа Ионы учредила в городке бесплатную больницу, богадельню для безродных стариков, детский приют. В благотворительной церковной школе детей не только бесплатно учили, но и кормили, а наиболее нуждающимся выделяли одежду. Средства на все это находились у соотечественников, освоившихся в Китае до революции. Какое разительное отличие от нынешнего нашего отношения к соплеменникам-беженцам из ближнего зарубежья!
Они не верили, что эмиграция – это надолго, и мечтали вернуться в Россию.
Русская эмиграция в Китае жила в условиях духовной свободы, вполне сравнимой, а в чем-то даже превосходящей, со свободой на Западе. Сотни тысяч переселенцев, продолжавших считать себя подданными Российской империи, сами устанавливали порядки и законы на территории своего расселения, охранялись собственными вооруженными отрядами и полицией. В казацких округах правили выборные атаманы.
«Я думаю, что Китай, принявший в пору 1920 года большую порцию беженцев из России, предоставил им такие условия, о которых они могли разве что мечтать, – замечал в своих очерках харбинской жизни известный писатель русского зарубежья Всеволод Иванов. – Китайские власти не вмешиваются ни в какие русские дела. Все могут делать что угодно. Работают все – инженеры, врачи, доктора, профессора, журналисты. В Харбине выходят газеты «Русский голос», «Советская трибуна», «Заря», «Рупор», журнал «Рубеж». Цензура чисто условная, главное – не задевать больших персон. Книги выходят вообще безо всякой цензуры».
«Нет харбинца, который не вспоминал бы с глубокой благодарностью годы жизни, проведенные в Харбине, где жилось привольно и легко, – вспоминала писательница Наталья Резникова. – Можно сказать с уверенностью, что на всем земном шаре не было другой страны, в которой русская эмиграция могла чувствовать себя в такой степени дома, как в Харбине. Только теперь я вижу, как мало мы ценили, как принимали за должное великодушное отношение китайских властей».
Русский язык оставался официально признанным, врачи и юристы могли свободно практиковать, деловые люди открывали предприятия и магазины. В гимназиях преподавание велось на русском языке по программам дореволюционной России. Оторванность от родной почвы в Харбине переживалась не столь остро, как в Западной Европе. Харбин оставался русским университетским городом и вместе с тем многонациональным культурным центром, в котором дружно жили и тесно взаимодействовали землячества и общины выходцев из Империи – поляков и латышей, грузин и евреев, татар и армян.
Русская молодежь имела возможность учиться на трех университетских факультетах, в Политехническом институте. Лучшие музыканты давали концерты в трех консерваториях, а на оперной сцене пели Мозжухин, Шаляпин, Лемешев, Петр Лещенко, Вертинский. Кроме русской оперы, действовали украинская опера и драма, театр оперетты, хор и струнный оркестр. Студент местного политехнического института Олег Лундстрем создал здесь в 1934 году свой джаз-оркестр, до сих пор задающий тон российскому джазу.
В городе действовало почти тридцать православных храмов, две церковные больницы, четыре детских приюта, три мужских и один женский монастырь. В священниках тоже не было недостатка – их выпускали духовная семинария и богословский факультет университета.
«Когда я 20 августа 1945 года попал в Харбин, у меня было впечатление, что я внезапно оказался в прошлом, – вспоминал советский комендант города генерал-майор Скворцов. – По улицам раскатывали бородатые извозчики в поддевках, господа приподнимали котелки, здороваясь друг с другом, попы в черных рясах степенно крестились на купола церквей».
ОСКОЛОК ИМПЕРИИ
В отличие от европейских стран, где эмигранты уже во втором поколении заметно ассимилировались и большей частью стремились раствориться среди автохтонов, в Китае русские большей частью продолжали считать себя подданными России, лишь временно оказавшимися за ее пределами. В сохранившейся у меня выписи из метрической книги о бракосочетании родителей отец и мать именуются «гражданами Забайкальской области Российской империи» (в 1938-то году!).
И в то же время эмиграция никогда не была единой, идейно монолитной. В Харбине жили по соседству коммунисты и монархисты, советские служащие и бывшие белогвардейские офицеры, казаки атамана Семенова и петербургские поэты-декаденты «Серебряного века», дети фабрикантов и рабоче-крестьянская масса. В центре города стоял мраморный монумент «Борцам против Коминтерна» (взорван в августе 1945-го). И подростки из белоэмигрантских молодежных организаций «Союз мушкетеров», «Крестоносцы» и «Черное кольцо» ходили на «советскую улицу» драться с комсомольцами. Но при этом не было никаких репрессий, люди не доносили друг на друга, не высылали и не поджигали дома «классовых врагов».
И в 20-30-е годы в среде эмигрантов – то тайно, то явно – шла просоветская агитация. Подраставшая молодежь, не испытавшая кровавой усобицы Гражданской войны и последовавшего террора, была склонна доверяться просачивавшейся пропаганде об успехах новой жизни в СССР, увлекалась идеями примирения и согласия «во имя общей Родины». Естественный и даже обострившийся на чужбине патриотизм порой застилал глаза, не давая разглядеть реальную ситуацию и не придуманные опасности. Назревал конфликт потерявших отечество «отцов» и «детей», желающих во что бы то ни стало его обрести.
В начале тридцатых под влиянием неприметных агитаторов возникло движение, получившее образное название «хождения под проволоку», когда тысячи русских парней и девушек самовольно, часто в ссоре с родителями, на свой страх и риск переходили границу и уходили в СССР. Летели мотыльками на огонь. Судьба их оказалась трагичной: почти все они стали добычей ГУЛАГа. Но узналось об этом много позже...
В 1935 году, когда Советский Союз в силу исторических обстоятельств был вынужден продать КВЖД властям Маньчжоу-Го, японского ставленника в Китае, начался организованный выезд железнодорожных служащих на родину. Только из Харбина выехали около 30 тысяч человек. Немало из них попали на жительство в Воронеж, по месту размещения двух крупных управлений – ЮВЖД и МДЖД. Многие харбинцы, как хорошие специалисты, получили должности, в том числе и руководящие, квартиры в городе. Но как люди, долгое время жившие за границей, сразу же попали под прицельное внимание чекистов. А после издания специального оперативного приказа НКВД от 20 сентября 1937 года №00593 в отношении харбинцев начались почти поголовные репрессии. Основание, изобретенное следователями «троек» специально для вернувшихся из Китая, – «работа на японскую разведку»!
После победы над Японией в 1945 году советское влияние в Манчжурии стало определяющим. Белогвардейские организации были распущены, пропаганда «белой идеи» запрещена. Стали поступать советские книги, газеты, кинофильмы. В школе я учился уже по советским учебникам, вместе с тем наш приходской священник отец Алексей продолжал вести и уроки Закона Божьего. Жили по двум календарям. Я, разглядывая советский, оповещаю бабушку Настю: «Смотри, а сегодня ведь праздник – День Парижской коммуны!». Она мне в руки свой календарь, церковный: «Какой еще коммуны, Господь с тобой! Сегодня мученики, прочти-ка мне вот». Как праздновать «Парижскую коммуну» никто не знает. И мы, конечно, отправляемся с бабушкой к вечерне помолиться святым мученикам.
Взрослые по праздникам – а отмечались у нас до самого отъезда лишь православные – гуляли широко, весело, пели старинные, сбереженные из прежней России песни и романсы, могли под шумок грянуть и «Боже, царя храни!». Однако молодежь уже знала «Катюшу» и «Широка страна моя родная». Все же в основном сохранялся уклад старорежимный. По воскресеньям и стар, и млад шли в церковь, все помнили молитвы, в большинстве держались постов, в каждом доме в красном углу светились иконы, зажигались лампады. Одевались тоже в большинстве по старой моде – казацкой или цивильной. Да и стол в дни торжеств составлялся из блюд старинной кухни, названия многих теперь встретишь лишь в литературе.
Женщины свято хранили и передавали младшим, дочерям и снохам, рецепты русского гостеприимства. Каждый праздник обставлялся особым набором яств. Пировали с размахом, большими, шумными застольями, из домов гулянья нередко выливались на улицы. Но черного пьянства не было, и в будни, без повода, питье не приветствовалось, да фактически и не встречалось. «Любителей» всех знали наперечет, они становились посмешищем и в некоторой степени изгоями. Все трудились основательно и серьезно. И не просто «вкалывали», а умели развернуть дело, собрать капитал, обучиться необходимым профессиям, завести деловые связи с заграницей. Потому-то русская колония выделялась относительным благополучием и порядком.
И на чужбине они берегли выправку
и достоинство русской армии.
Конечно, жили не все одинаково. Акционерное общество «И.Я.Чурин и К о», освоившееся в Китае еще до революции, имело чайные и кондитерские фабрики, сеть магазинов, в том числе и за границей, чайные плантации. Выделялись и другие богатые фабриканты, банкиры, коммерсанты, издатели, скотоводы, концессионеры. Существовал слой наемных рабочих и батраков. Но основную часть русского населения составляли мелкие частники, державшие собственное хозяйство или имевшие какое-то дело в городе. Русские же продолжали обслуживать КВЖД.
НЕ ЖДАЛИ
Понятно, что и призыв из СССР к возвращению был воспринят разными людьми по-разному. Кого-то отнюдь не обрадовала перспектива попасть под власть коммунистов, хлебнуть социализма, о котором, как впоследствии выяснилось, многие эмигранты все же имели достаточно верное представление. Поэтому, когда одновременно стали вербовать на выезд миссии из Канады, Австралии, Аргентины, Бразилии, ЮАР, значительная часть харбинцев подались в эти страны.
Мой же отец рассудил иначе: в Америку, мол, пусть богатые едут, а нам вернее будет вернуться в свою страну. Тем более что советский консул на собраниях и встречах рисовал дивные картины будущей жизни в Союзе. Возвращенцам гарантировались все права, бесплатное жилье, работа, учеба, материальная помощь. На жительство можно было выбрать любую область и любой город, кроме, кажется, Москвы и Ленинграда.
Мы, дети, весть об отъезде в Союз встретили с восторгом. В мечтах вставали светлые большие города, море электричества, чудеса техники. Мощь, энергия и неодолимая сила слышались за самим звукосочетанием «СССР». Однако ожидало нас нечто другое. На приграничной станции Отпор эшелоны встречали «покупатели» живой силы из целинных хозяйств Сибири и Казахстана. Они ходили по вагонам и выбирали работников покрепче и помоложе. Наш вагон в числе десяти прочих достался Глубокинскому совхозу Курганской области. После двух недель пути нас высадили на станции Шумиха и на разбитых грузовичках повезли в глухомань, куда и сейчас, спустя полвека, нелегко добраться из-за бездорожья.
У плоских длинных бараков, похожих на фанзы китайских бедняков, нас плотно обступили женщины и дети. Они смотрели во все глаза и угрюмо молчали. Взяв поданную из кузова табуретку, я понес ее к дверям, толпа передо мной испуганно расступилась. Позже «местные» простодушно признавались, что ожидали увидеть настоящих китайцев – вероятно, в шелковых халатах, с косичками, с веерами и зонтиками в руках. Наш будничный, слишком обычный вид их, наверное, удивил и разочаровал. На первых порах местные женщины и дети молча смотрели со стороны, отказываясь переступать порог или садиться за стол. Мужики сходились быстрее. Но мужчин в селе было мало, особенно здоровых, не увечных.
Из разговоров мало-помалу узнавалось, что и как происходило здесь до нас, какую великую беду перемогла страна всего лишь несколько лет назад. И наши собственные испытания и обиды начинали казаться мелкими, незначительными перед испытаниями и утратами этих людей. Да сколько же всего предстояло еще узнать и понять, принять в свое сердце, чтобы по-настоящему, кровно соединить себя с не знакомой пока еще землей, свою долю с общей судьбой, не остаться навсегда посторонними. Тогда только могло состояться настоящее возвращение, обретение Родины. А давалось это не просто...
Отец мой умел делать, кажется, любую работу. Если взяться считать, он владел десятком-другим самых наиполезнейших профессий: способен был в одиночку поставить дом – хоть деревянный, хоть каменный; выложить печь; завести пашню или расплодить без числа коров и овец; своими руками выделать кожи и нашить шапок, сапог, полушубков; знал повадки диких зверей и умел лечить домашних; находить в степях и в лесу дорогу без карт и без компаса; владел на бытовом уровне китайским и монгольским; играл на гармони, а в молодости и в любительском театре; несколько лет атаманствовал –. занимался земской работой. Но все это, наработанное и скопленное в той жизни, враз оказалось ненужным и бесполезным в этой, где на работу «гоняли» (так и говорилось: «Тебя куда завтра погонят? А меня вчера загнали на посевную»).
Здесь никаким уменьем, усилием, старанием, упорством невозможно было что-либо исправить, сделать по-своему, лучше, как-то помочь своей семье. Когда мама тяжело заболела, отец не смог выпросить направление и машину, чтобы вовремя повезти ее к врачам в райцентр, а когда машину и бумагу все же дали, было уже поздно. Переселенцы словно остались без рук, которыми еще вчера умели столь многое. Было от чего пасть духом и занемочь. Кладбище в соседней рощице за три года сильно подросло могилами «китайцев». Когда же срок карантина подошел к концу, выжившие стали разбегаться. Первыми на разведку кинулась молодежь. Совхозное начальство тянуло с документами, не давало отпусков, запугивало – но люди разлетались, как воробьи. Несколько лет назад вновь я посетил печальное селенье. На месте бараков увидел только длинный ряд бугорков и ямок, поросших бурьяном. Да и все остальное, жилое, еще больше обветшало и покосилось. Кажется, ни одного нового строения не появилось здесь за пятьдесят минувших лет.
Первые годы репатрианты еще держались друг за друга, соблюдали обычаи, жениться предпочитали на своих, знались, наезжали в гости. Но уже их дети стали забывать прежнее землячество и родство, пообтерлись и стали вполне советскими. По отцу могу судить, как менялись со временем взгляды и настроения. «Там жить было свободней и интереснее, а здесь легче, спокойней», – говорил он под старость.
В семидесятые годы его как-то разыскал и навестил двоюродный брат из Австралии, тоже бывший харбинец. «Хвалился, как они там богато живут, – рассказывал отец мне потом с неудовольствием. – А я его спрашиваю: кем же твои парни работают? Грузовики водят? Ну вот, а мои все трое институты закончили. Да и говорим здесь на своем языке». Спустя двадцать лет им уже трудно было понять друг друга. Их сняли с льдины, называвшейся Русской Манчжурией, и развезли на разные континенты. А сама льдина растаяла...
...Беру в руки изданный в 2001 году в Москве том «Русская поэзия Китая»(58 имен!), нахожу Арсения Несмелова, погибшего в декабре 1945 года в Гродековской пересылке близ Владивостока. Это он еще в тридцатых годах предсказал будущее Харбина:
Милый город, горд и строен,
Будет день такой,
Что не вспомнят, что построен
Русской ты рукой.
Пусть удел подобный горек,
Не опустим глаз:
Вспомяни, старик историк,
Вспомяни о нас.
Ты забытое отыщешь,
Впишешь в скорбный лист,
Да на русское кладбище
Забежит турист.
Он возьмет с собой словарик
Надписи читать...
Так погаснет наш фонарик,
Утомясь мерцать!
Геннадий ЛИТВИНЦЕВ,
г.Воронеж.
Фото из семейного архива автора.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
