Общество
Годы и судьбы. Четвертый сын
25.06.2004 00:00
В большой семье Протопоповых было три сына. Четвертый, названый. Владимир Шматко нашелся в лето сорок второго, когда наши воронежские места опалило пламя войны. Окраина городка Россоши, здесь рабочая улочка Деповская и сейчас по-сельски выбегает прямо в поля. Тут отыскался нужный мне дом. Было то еще осенью семьдесят пятого. Потоптался у калитки, высмотрел под карнизом нужный номер 103, указанный львовским рабочим Владимиром Максимовичем Шматко, чье письмо, написанное в редакцию газеты, привело меня сюда. Во дворе стучал топор, за домом спряталась кухонька, в ней-то гомонили люди. «Протопоповы? Мы самые. Тут живем, как раз тут...» - отвечал мужчина. Рядом с ним на самодельном стульчике...
В большой семье Протопоповых было три сына. Четвертый, названый. Владимир Шматко нашелся в лето сорок второго, когда наши воронежские места опалило пламя войны.
Окраина городка Россоши, здесь рабочая улочка Деповская и сейчас по-сельски выбегает прямо в поля.
Тут отыскался нужный мне дом. Было то еще осенью семьдесят пятого. Потоптался у калитки, высмотрел под карнизом нужный номер 103, указанный львовским рабочим Владимиром Максимовичем Шматко, чье письмо, написанное в редакцию газеты, привело меня сюда.
Во дворе стучал топор, за домом спряталась кухонька, в ней-то гомонили люди.
– Протопоповы? Мы самые. Тут живем, как раз тут, – отвечал мужчина, Рядом с ним на самодельном стульчике сидел сухонький старичок, сидел, опершись на палку. Сразу стало заметно, что он плохо слышит и старается Вникнуть в суть разговора.
– Отец! К тебе пришли! – чуть не прокричал мужчина, наклонившись к самому уху старичка. – Владимир в газету письмо написал!
– Сын Володька писал? Зачем в газету? – Старик взволновался, подумал, что незваный гость принес ему недобрые вести. Сообща успокоили его.
– Я- то на фронте был, – объяснял сын. – Знаю обо всем по рассказам, отец лучше скажет.
Действительно, Семен Михайлович оказался словоохотливым собеседником.
– Я в тот июльский день на сенокосе был. Домой возвращаемся, а тут уже немцы в городе. Мы понимали, что придут. Наши ведь сколько дней уже отступали за Дон. Но до последнего надеялись, вдруг да обойдется, споткнется фриц... Иду домой, а жена мне с порога– раненый солдатик у нас, чуть живой, на чердаке схоронили. Я сразу сообразил: пошто прячете? Немцы найдут, всех под распыл пустят. Командую: застилай, старая, кровать. Сюда его перенесем. Солдатское с него снимите. Рубаху, штаны Гришкины из сундука достаньте.
Баба мечется, не поймет, зачем на виду раненого держать. Наш сын, говорю, будет...
Старик припоминал всякую мелочь. По лесенке спускали солдатика с чердака, а в ней одна ступенька выломана, чуть не оступился, за малым не упали. Цвет одеяла назвал, в каком несли солдата. Даже показал, кто и как за углы одеяла держал. «Тут я, а там жена с дочкой, Полей».
Непостижима память человеческая. Ведь уже тридцать лет тому минуло, старик девяносто прожил, а в этой туманной дали все видна та сломанная перекладинка в приставной лесенке.
Так украинский парень, кадровый военный Советской Армии Владимир Шматко стал своим в русской семье колхозников Протопоповых.
Раны ему перевязывала Поля. Девушку этому совсем недавно учили в медучилище. Когда Владимиру вдруг стало хуже, пошли звать знакомого врача – Антонину Алексеевну Никитину. Ее мама услышала, что лечить нужно нашего солдата, забоялась, не отпускала дочь. «Расстрел, казнь, смерть» – чернели зловещие буквы в листках – приказах, расклеенных по уличным заборам. А фашисты не только писали приказы, но и выполняли их. Принародно повесили парня: не явился в управу на регистрацию. На людях казнили женщину – укрывала подлежащие сдаче оккупантам вещи. Весь город знал о каждодневных расстрелах у силосных ям возле концлагеря.
Врач Никитина пошла на Деповскую. Очистила раны, шины из дощечек наложила на перебитую руку. Рассказала Поле, как лечить, оставила лекарство.
Все заботы по уходу за лежачим недужным взяла на себя хозяйка дома Евдокия Даниловна. Впрочем, эти хлопоты для женщины привычны, не в диковинку. Страшило другое – жили-то под страхом казни. Беда нередко заходила в дом с резким стуком. Непрошеный гость сразу направлялся к кровати.
– Зольдатен? Ауфштеен!
Даниловна забегала наперед, собою заслоняла доступ к раненому.
– Сын родненький! Никакой он не солдат. В депо под бомбежку попал. Недвижимый он.
– Сын? – зло ворчал какой-нибудь прислужник-полицай. – Сын, небось, на фронте воюет.
Не ошибался: трое из Протопоповых сражались с фашистами – братья Иван, Григорий, Алексей, все Семеновичи. А дома мать стояла на своем.
– Святую правду вам говорю. Сын, кровинка моя, – твердила одно, плача, Даниловна.
О том, что Протопоповы укрывают солдата, знали соседи, вся улица. Никто не донес врагу, не выдал.
Вместе с Семеном Михайловичем зашли в дом. Показал фотографии.
– Тут у Владимира гостили. С Полей были во Львове, внучат брали с собой. – Указал, где кто на снимке.– Жаль, Даниловна не дожила, а то бы вместе к сыну поехали. Володя и его семья как хорошо нас гостили. Родных так не привечают.
К нам Володя вскоре после войны приезжал. Сейчас часто бывает. Сразу все сыновья и дочери со своими детьми заявляются. Поля приезжает, она в Подгоренском, ТУТ недалеко, прямо в райцентре проживает. По мужу – Буткова, в медпункте работает.
Владимир приезжает – вся родня собирается. Как в праздник...
• • • • •
Спустя ровно двадцать лет в дом по Деповской, 103 меня вновь позвал Владимир Шматко, гость из Львова.
За семейным столом поредело у Протопоповых. Умер Семен Михайлович. Кто болеет. Но приезду Владимира Максимовича все рады. И он счастлив от встречи с сестрами и братьями.
Попросил его подробнее рассказать о себе.
– Родом полтавский. Дедусь до ста десяти лет на панщине работал. От него знаем, вроде бы царица Екатерина у пана за собаку выменяла крепака, крепостного мужика, и сказала: дайте ему земли шматок. Кусок, значит. Прозвище стало фамилией – Шматко. Царица уехала, а прадед остался подневольным у пана.
Я рос в советское время. Попал в Киев, хотелось артистом стать. В студии при театре Ивана Франко занимался. Со знаменитыми в ту пору актерами на сцену выходил, ставили «Богдана Хмельницкого». Мне настойчиво советовали в консерваторию поступать.
В декабре тридцать девятого стал артиллеристом. Призвали в армию. В 111-м гаубичном артиллерийском полку войну встретил на границе с Ираном. С фашистами встретился в сорок втором на Донце. Нашу часть разбили. Из окружения выходили группами. В Острогожске собрались, начали готовиться к боям…
Мне хотелось подробнее записать рассказ Владимира Максимовича о россошанских событиях в его жизни. Но застолье неизбежно уводило разговоры в сторону. Да и мой собеседник уже спешил на поезд. Попросил его дома восстановить в памяти как можно обстоятельнее те дни, месяцы, прожитые в ставшей родной семье. Даже вручил ему «вопросник». В последний свой приезд Шматко принес мне кассеты. «Не спится ночами. Кладу перед собой ваш листок, включаю магнитофон, и вроде как беседуем…»
«Второго июля я получил приказ – доставить пакет в штаб фронта. В полдень третьего попадаю в Россошь, а штаб уже эвакуирован. Правда, пакет я вручил задержавшемуся офицеру.
Пошел на вокзал. Решил по железной дороге через Лиски добираться в свою часть. Выехать удалось пятого июля. Немецкие самолеты всю дорогу допекают. Команда «Воздух!». Разбегаемся в поле. Ночью остановились на станции Пухово. Железнодорожники – рабочие сообщили: Острогожск горит, а возле Лисок немцы дорогу перехватили. Пришлось возвращаться в Россошь.
Людей в вагонах битком набито. Еле устроился в открытом тамбуре. Едем, как на волах – ползем черепахой. Фонари не включены, светомаскировка. Как там машинист паровоза в глухой темноте путь видит, не знаю. Резко притормозил – я не удержался, висок о железную стойку рассек.
Дорога сплошь забита эшелонами. Часами стоим. Шестого июля, часа в четыре дня, только двинулись со станции в Подгорном. Цементный завод не минули, опять налет. Ехать бы быстрей, а машинист остановил состав. Вой бомбы заставил упасть нас на землю. Показалось, что пламя вспыхнуло прямо передо мной, землей засыпало. Жив – цел. Вскакиваю, оглядываюсь – прямое попадание в вагон. Кто на ногах, – бежать подальше, в степь. Не представляю, как перескочил через высокую сетку – забор возле цеменьного забора. Оказались в поле. Люди метушаться – мечутся. Гражданские, военные.
А самолеты летят и летят.
Дождались темноты. По высокой пшенице вдоль полотна правимся в Россошь. Впереди зарево в полнеба. Попутчики из местных сказали: птицефабрика горит.
В дороге познакомился с девушкой Аней Сухомлиновой. Она училась в медицинском институте в Воронеже, добиралась домой. Я расспрашиваю, как мне к Дону выйти. Аня успокоила: «По нашей улице дорога самая прямая, покажу».
Очень устали. Светать стало, когда добрались к вокзалу в Россошь. Солнце вставало красное – никогда такого не видел. Страшный красный круг. Так начиналось седьмое июля.
Мы с Аней не переходили через рельсы к вокзалу, направились к ней домой, как она объяснила – в сторону Дона, на восток. Улица пустынна. Песок. Мелом побелены хаты. Огорожены плетнем из лозы. Под окнами мальвы. Подсолнухи зацветают в огородах. Как у нас на Полтавщине.
Дома у Ани никого не было. Но она знала, где спрятаны ключи. Открыла хату и взялась по быстрому спроворить завтрак. Тут – грохот за окном. Я выскочил на улицу. Думал наша бронемашина, хоть разузнаю обстановку. Но – пулеметчик дал, как теперь понимаю, вдоль улицы беспрецельную очередь. Меня, как батогом, стегануло в бок – и рука повисла. Немцы!• • • • •
Да, в Россошь буквально, ворвались фашисты. С их стороны это был рискованный марш-бросок. Еще вечером шестого июля передовые части 40-го танкового корпуса вместе с 1-м батальоном 3-го стрелкового полка 3-й танковой дивизии стояли в километрах восьмидесяти от Россоши. Не хватало горючего. А по немецкому радио прозвучала весть о взятии Воронежа. Как оказалось впоследствии – поторопились отрапортовать. Фашисты не на дни, а на месяцы увязли в уличных боях, так и не овладев ключевым пунктом пересечения железнодорожных, автомобильных и речных путей от Москвы на юг, к Каспийскому и Черному морям. Окрыленный удачным началом операции «Блау», майор Вельман «решил положиться на волю судьбы и силами двух танковых рот, одной из батарей 75-го артиллерийского полка продолжил наступление».
Майору запомнилось, как под усыпанным звездами небом незамеченными пробрались мимо русских частей. Столкновений с противником старались избегать по причине острой нехватки боеприпасов и горючего. В три утра с Острогожского тракта увидели первые хатки Россоши. Немцы спешили взять в свои руки мосты через речки. Им удалось прошествовать «по сонному и ничего не подозревавшему» городку. Часовые тоже «ничего подозрительного и тем более враждебного в поднимавшей пыль колонне не усмотрели».
Без выстрела были захвачены мосты. Только тогда начался почти пятичасовой ожесточенный бой хоть и с захваченными врасплох, разрозненными, однако достаточно сильными танковой и стрелковой частями. Фельдфебелю Науману показалось, что он со своими солдатами сумел пленить «два с лишним десятка штабных офицеров, а сам маршал Тимошенко в последнюю минуту сумел выбраться из города». Фельдфебель преувеличил свои подвиги. Никакого важного штаба, тем более, во главе с маршалом в Россоши уже не было. Зато майор Вельман и его ротные командиры Бремер и Буш утверждали о том, что «русские оборонялись с невиданным» упорством. Не подоспей на выручку основные силы 3-ей танковой дивизии, для немцев «дело могло окончиться весьма плачевно».
«Сопротивление Советов сломили. Берлинская дивизия генерал-майора Брейта взятием Россоши отвоевала решающее очко на пути вдоль Дона» к желанному Сталинграду.
• • • • •
Вот тут-то в окружение попал боец Шматко.
«Боли не чувствую. Заскочил в дом. Ане кричу: «Ложись на пол!» Пули с блестками прошивают стены. Светится решетом хата. Во дворе взорвалась граната. Я поднялся и пошел к двери. Наверное, понял, что сожгут в доме вместе с девчонкой. В ушах звенит крик Ани: «Не выходи!»
Во дворе меня в кольцо взяли солдаты в касках, автоматы наперевес. Подошел офицер в фуражке, пистолетом грозит. Деркочут что-то, переговариваются по-своему. Тычут пальцами, смеются нагло. Вид-то у меня, действительно, не бравый – в пыли, в крови. Кричу: «Стреляйте, сволочи!» А в глазах темнеет от боли в руке. Со зла плюнул офицеру прямо в морду его фашистскую. А он выстрелил. Лицо мне огнем опалило. Падал, вроде в темноту провалился.
Счастье мое: в упор немец целил и промахнулся, лежачего добивать не стали, посчитали мертвым.
Очнулся, хлопчики теребят. С их помощью поднялся, перебрался на соседнюю улицу. В сарай меня затащили. Глечик молока принесли, чуть хлебнул и – снова сознание потерял. Петя Дутов, я с ним после познакомился, сбегал за своей хорошей знакомой Полей Протопоповой, она в медучилище училась. Поля пришла с бутылкой марганцовки. Обмыла раны. Нательную рубаху на бинты порвала, перевязала. Еще помню, крынку молока допил.
«Дяденька, дяденька, не больно», – успокаивает. Какой там из меня дяденька – двадцать четвертый год.
Не помню, как попал к Протопоповым. Они и вытащили меня с того света. Рискуя собой. Мир не без добрых людей. Врачу Никитиной спасибо. Аня Сухомлинова в гости после приходила. Ее, оказывается, тогда тоже ранили. Потому не смогла мне сразу помочь. Говорила: «Как бы за Дон к нашим тебя переправить?» Старосту Григория Андреевича Звягинцева тепло вспоминаю, немецкий паспорт – «аусвайс» – мне выхлопотал. Его сменил Криворучко. Злобный, грозил арестом.
К зиме я уже на ноги встал. Воин из меня еще никудышный, рука не работала. К нашим через линию фронта не переберусь, а вот домой на Украину к родным доехать уже смогу. Протопоповы меня отговаривали. Но я ведь понимал, добром мое житье здесь для них и для меня может не кончиться. Настоял на своем. Отец дал свою телогрейку. Звягинцев принес свитер. В начале декабря покинул спасительный кров. Пешком добрался до Харькова. Дальше – в товарном поезде. И среди врагов были люди. Немцы взяли в вагон и даже к печке усадили погреться. Доехал в Прилуки к родным. Встретила мама Ефросинья Терентьевна. Узнал, что отец в эвакуации на Урале. После войны Максим Иванович, дорогой мой человек, рассказывал, что сутками не выходил из цеха, на танковом заводе работал.
А осенью, как нас освободили, прямо в гражданской одежде с 18 сентября 1943 года уже был в боевом строю – второй взвод, вторая рота, 1318-ый стрелковый полк, 163-я стрелковая дивизия. На Днепре воевал на Лютежском плацдарме. Освободителем прошел по родному Киеву. В бою контузило. Из медсанчасти вновь попал в артиллеристы, в свой родной 111-ый гвардейский гаубичный Белоцерковский ордена Ленина полк РГК. Воевал в Польше, в Германии. Тяжело заболел и День Победы встречал в госпитале.
Демобилизовался инвалидом...
• • • • •
«И на груди его светилась...» не одна медаль. Две «За отвагу», ордена Красной Звезды, Отечественной войны. • • • • •
– Сейчас всяк по-своему толкует о нашем прошлом,– говорит Владимир Максимович. – Освобождение Львова вот уже не отмечаем. Да и день Победы кому-то очень хочется не считать праздником. Дожил – таможни, пограничника увидел на меже Украины с Россией. Дружбы народов, оказывается, вовсе не было. Выдумка все. А как же моя судьба?..
Что ответить солдату...
Петр ЧалыйЙ,
соб.корр.«Коммуны».
© При перепечатке материалов сайта ссылка на Kommuna.ru или издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на Kommuna.ru обязательна.
