Из истории «Коммуны». Остаться в газете

08.08.2008 09:34

У него нет ни книг, ни брошюр, ни больших журнальных публикаций. Остались подшивки «Коммуны» с 32-го по 69-й годы, где в каждом номере – его статья, отчёт, репортаж или просто маленькая информация. Так что, можно сказать, весь он остался в газете. О Федоре Шаталове незлобливо поговаривали, что таких, как он, работа дюже любит. И вообще он – рабочая лошадка, на которую что ни взвали – вытащит.

О нем с подковыркой, но незлобливо, больше шутейски, поговаривали, что таких, как он, работа дюже любит. И вообще он – рабочая лошадка, на которую что ни взвали – вытащит. Шаталов знал эти высказывания редакционных острословов – и не обижался. А чего обижаться, если так оно и было? У них, у Шаталовых, все были трудоголики. Можно сказать, семейная традиция…

Отец Фёдора Шаталова, тоже Фёдор, а по батюшке – Николаевич, задолго до революции семнадцатого года уехал из родной деревни Большие Извалы на заработки. Определили его стрелочником рудника. Не густо, конечно, выходило, жалованье маленькое, но всё-таки не голодали месяцами, как бывало в деревне.

Фёдор родился тут же, на Кадиевском руднике (а это Украина, Луганщина), в 1900 году. Из детских воспоминаний остались в памяти только постоянные жалобы матери на то, что снова придётся занимать деньги, да постоянная серая завеса угольной пыли за окном. Казалось, всё было пропитано этой въевшейся, годами наслоившейся пылью.

Четыре осени и зимы пробегал Фёдор в церковно-приходскую школу. А потом отец отвёл его на угольный склад.

- Малец-то у тебя ростом не вышел и худосочен, - сказал Фёдору-старшему тамошний начальник. – Какой из него грузчик, сам подумай?

Отец от этих слов смутился так, что весь залился краской.

- Да ведь негоже баклуши бить, - только и сказал в ответ. – Уж тринадцатый ему годок. Пора и к делу приставить. Может, возьмёшь?

Решили определить мальчишку рассыльным, а на зиму – ещё и истопником.

- Глядишь, и освоится, - уже без всякого укора, смягчившись, заключил старший склада. – А если с грамотёшкой получаться будет, мы его и в письмоводители переведём.

С письмоводителем не получилось, а вот вести учёт поставок угля и кокса Фёдору-младшему доверили. Правда, произошло это тогда, когда отца на Первую империалистическую забрили. Долго от него никаких вестей не было, а потом пришло письмо из Германии. Оказалось, что попал он в плен.

Домой вернулся только в девятнадцатом. Совсем уже в другую страну, в Советскую Россию. Здорово сдавший, худой, он ни в какую не захотел больше оставаться на руднике.

- Собираем пожитки, и – домой, в Елецкий уезд! - без особых объяснений заявил отец.

Никто ему не перечил.

И тут у Фёдора-младшего жизнь повернула совсем в другую сторону.

На ту пору – ему шёл двадцатый год – вовсю стали создавать комсомольский ячейки.

«Летом 1920 года, - вспоминал Фёдор Фёдорович Шаталов, - я организовал в селе Большие Извалы первую комсомольскую ячейку. Тогда же по предложению фракции большевиков меня на волостном съезде Советов избрали в волостной Совет и в президиум волисполкома, а затем и заведующим отделом народного образования. В этой должности я проработал до марта 1923 года. Затем – снова в комсомоле. Заведовал политпросветотделом Елецкого укома комсомола. А когда партия проводила в жизнь лозунг «Лицом к деревне», меня послали в дальнее село Елецкого уезда, где одновременно заведовал политпросветом и был избачом. Время было трудное, в селе шла непримиримая борьба между новым и старым, богатеи ни в какую не хотели принимать новую жизнь и новые порядки. Нам то и дело они устраивали подножки»…

Об этом времени замечательно написано у Филиппа Наседкина в повести «Великие голодранцы».

«Мать наотрез отказалась записываться в ликбез, - рассказал в своей повести Ф.Наседкин. – Агитация, которой я подвергал её чуть ли не каждый день, ни к чему не привела. Но нельзя было допустить, чтобы родительница секретаря ячейки и председателя селькресткома осталась неграмотной. Пришлось решаться на последний шаг. Я предложил матери заниматься со мной на дому. Мать подумала – и согласилась.

- Так уж и быть, - сказала она с таким видом, как будто за бесценок покупала дорогую вещь. - Уж, раз другого выхода нету…»

Наседкину, как и Шаталову, по душе были комсомольские бдения! С той лишь разницей, что первый обретался в Старооскольском районе, а второй – в Елецком. «В сельсоветовском доме долго мерцал свет, - писал Наседкин. – Через окно видны сгрудившиеся над столом ребята. Комсомольская ячейка».

«Комса», как с ухмылкой называли их богатеи и при этом презрительно сплёвывали сквозь зубы.

Как они жили?

«Штудировали газету «Молодой коммунар», читали разные книжки, спорили о социализме, о котором понятия не имели… По вопросу о поцелуях в ячейке тоже были жаркие споры. До полуночи звенели балалайки, стучали каблуки, слышались песни. А в полночь приходит конец забавам. Парочками и группами растекались гости по домам. В сельсовете оставались только мы, комсомольцы. И начиналось самое трудное. Тёрли старый, шершавый пол, мыли тёплой водой, насухо вытирали суконками. И он в самом деле блестел как зеркало».

Но больше всего заедала нужда: «Беднота не давала покоя. Каждый день в селькрестком набивалось множество посетителей. Вдовы часто прихватывали с собой голопузых малышей». Комсомольцы ячейки из кожи вон лезли, чтобы хоть чем-то им помочь, хоть как-то облегчить житьё.

Фёдор Шаталов и Филипп Наседкин не только были знакомы, но и, можно сказать, находились в приятельских отношениях. А познакомились они в «Коммуне», куда в июле тридцать второго пришёл на службу Шаталов. Взяли его в штат редакции из селькоров. Хотя, как сказать: на ту пору он редактировал районную газету «Знамя Ленина» и часто писал в «Коммуну». Так что журналистский уровень у него соответствовал тогдашнему «коммуновскому».

А Наседкин ходил во внештатниках. Этот деревенский парень странновато выглядел в редакционных кабинетах: в подшитых валенках, в чёрных варежках из чёрной овечьей шерсти... Писал он много, неровно, его безжалостно правили в отделах. Филипп, в свою очередь, спорил до хрипоты, отстаивая, как ему казалось, «самое лучшее из написанного».

- Ты же не для журнала старался, где о-го-го сколько страниц, - пытался наставить его на путь истинный Шаталов, - а для газеты. Здесь нужна предельная лаконичность. И факты, факты, а не только голые рассуждения.

- Видно, журналист из меня не получается, - не теряя достоинства, отвечал Наседкин. – Буду готовиться к писательству…

Но в «Коммуну» приходил по-прежнему. Стал захаживать и в журнал «Подъём», приносил на обсуждение свои первые литературные опусы. Там его заметили, не посчитали графоманом и даже поддержали.

Каким-то образом слух о том, что в Воронеже есть «молодой и способный литератор», дошёл до самого Алексея Максимовича Горького. «Живой классик» пригласил к себе в Москву Наседкина, беседовал с ним, похвалил первое творение начинающего автора – повесть «Зелёное поле». Вернулся Наседкин из столицы в синем двубортном костюме, темной сорочке с пятнистым галстуком. И больше в подшитых валенках в «Коммуне» не появлялся.

Так Наседкин и пошёл по писательскому пути, а его приятель Шаталов - по журналистскому.

…Вызывает как-то к себе в кабинет тогдашний редактор «Коммуны» Александр Владимирович Швер на ту пору заместителя заведующего партотделом Фёдора Шаталова:

- Есть мнение направить тебя в «Правду» на стажировку. Ты человек молодой, перспективный, поваришься в «правдистском» котле, подучишься, а там, глядишь, и в гору пойдёшь…

Потом, через много лет, Шаталов вспоминал об этих шести месяцах работы в штате «Правды» с особой сердечностью. Но сразу и так просто его из главной газеты СССР не отпустили. Направили в Воронеж, где он год проработал собственным корреспондентом «Правды» по Воронежской и Курской областям.

Собкорством он тяготился. Слишком мала нагрузка, полагал: если два раза в месяц появлялись на страницах «Правды» его материалы – считалось большой удачей.

- Отец по натуре был трудоголик, - рассказывает дочь Фёдора Фёдоровича Людмила Андриевская. – И творческая отдача в «Правде» его никак не устраивала. Потому он и запросился вновь в «Коммуну».

Просьбу его уважили.

А вскоре он занял пост заместителя редактора «Коммуны».

…На войну Шаталов ушёл в первые же дни.

- Жили мы от письма до письма, - продолжает Андриевская. – Отец все весточки, которые шли ему из Воронежа, пронёс через войну, а возвратившись, привёз их домой. И поныне они хранятся у нас.

Вернулся майор Шаталов с двумя орденами – Красной Звезды и Отечественной войны второйI степени. И без всякого передыха пошёл в родную «Коммуну». Вновь на прежнее место.

- В общей сложности на посту заместителя редактора отец проработал три десятка лет, - продолжает Андриевская. - Были периоды, когда не было редакторов, тогда он по полгода подписывал газету. Порой сутками мы его дома не видели. У меня так и запечатлелся отцовский образ: склонившись, сидит он за письменным столом и что-то быстро-быстро пишет. Вот уж поистине про кого сказано: «Ни дня без строчки».

…У него нет ни книг, ни брошюр, ни больших журнальных публикаций. Остались, правда, подшивки «Коммуны» с тридцать второго по шестьдесят девятый годы, где в каждом номере – в каждом! – есть его статья, отчёт, репортаж или просто маленькая информация. Так что можно без ошибки сказать: весь он остался в газете.