Общество
К 90-летию «Коммуны». Первый бой
18.10.2004 00:00
В первый год войны 17-летний Лев Суслов добровольцем вступил в ряды Красной Армии. Воевал на Юго-Западном, Сталинградском, 3-м украинском фронтах. Был дважды ранен. 33 года жизни Суслов отдал работе в газете «Коммуна». Весной 2006 года перестало биться беспокойное сердце журналиста-фронтовика. В сегодняшнем номере газета «Коммуна» публикует воспоминания Льва Суслова о том, как и при каких обстоятельствах он принял боевое крещение...
В первый год войны семнадцатилетний Лев СУСЛОВ добровольцем вступил в ряды Красной Армии.
Воевал на Юго-Западном, Сталинградском, 3-м украинском фронтах. Был дважды ранен. В ряду более двух десятков его государственных наград – орден Отечественной войны 2-й степени, орден Славы 3-й степени, медали «За трудовую доблесть», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «За оборону Сталинграда».
Тридцать три года жизни Лев Суслов отдал работе в газете «Коммуна». Весной 2006 года перестало биться беспокойное сердце журналиста, фронтовика.
Сегодня мы знакомим читателей с воспоминаниями Льва Суслова о том, как и при каких обстоятельствах он принял боевое крещение.
В марте сорок второго года, после окончания курсов младших командиров при учебном батальоне 178-го армейского запасного стрелкового полка, я, прикрепив к петлицам по два треугольника, с нетерпением стал ждать скорой отправки на передовую. Но, к большому моему огорчению, командиры вдруг обнаружили у меня некие педагогические способности и назначили меня командиром отделения в том же учебном батальоне запасного полка. Политрук роты Хорошилов, узнав, что я не особенно доволен моим назначением, счел необходимым провести со мной разъяснительную беседу.
– Если все уйдут на передовую, – сказал он, – кто же будет готовить младших командиров? Мы считаем, что вам, сержант, это важное дело по плечу. А передовая от вас не уйдет, но – всему свое время.
Это время не заставило себя долго ждать. 7 июля 1942 года в составе того же запасного полка мне и пришлось с глазу на глаз встретиться с врагом.
…То, что это не учебная тревога, мы поняли очень скоро. При учебных тревогах вольно или невольно допускались некоторые отступления от предусмотренных уставами положений. В ту же ночь и затем наступившее утро ничего такого не было. Мы шли весь наступивший день и большую часть следующей ночи почти без отдыха.
Перед утром мы сделали остановку в селе Кривоносово, ныне Россошанского района Воронежской области. Было объявлено, что здесь проведем дневку. Но уже через час или два нас, младших командиров, вызвали к командиру батальона. Комбат капитан Кирилюк, высокий, угловатый, широкоскулый мужчина лет тридцати, был краток:
– Наступление бойцов Красной Армии под Харьковом не удалось, наши отступают. В нашем полку несколько тысяч бойцов, готовых к отправке на фронт. Все они, вам это известно, безоружны. Поставлена задача как можно быстрее увести их к Дону – для пополнения боевых частей. Нашему батальону приказано прикрыть отход полка. Это означает, что мы уходим последними. Нужно поднять батальон без шума. Уходим через пятнадцать минут. Пищу приготовить не успеем. Постараемся накормить людей в пути, когда представится возможность. По местам!
… Мы передвигались практически без отдыха, интервалы между привалами увеличились во много крат, да и ограничивались они короткими минутами, которых хватало лишь для того, чтобы справить естественные потребности.
На небе – ни облачка, солнце печет нещадно, а солдаты в обмундировании, совсем не приспособленном к такой жаре. На них – остатки шинелей, вещевые мешки, всякое ротное имущество. А обувь… Может, англичане и посылали нам ботинки от чистого сердца, но мучений они, эти ботинки, принесли нашим солдатам столько… Узкие, негнущиеся подошвы – колодки, да и только! Я видел солдатские ноги, освободившиеся на привалах от ботинок, видел слезы бойцов, язвы на их разопревших ногах, на которые смотреть-то без боли нельзя, а как ее терпеть, эту муку…
И во время этого марша то и дело слышались команды: «Воздух!» Падали солдаты, закрывали руками головы… Сколько нужно было сил, чтобы вновь подняться и продолжать путь! Сон, как самый жестокий злодей, захватывал в свои сети молодых ребят, пытался валить их с ног. Но они шли… Шли и… спали.
Послышалась команда: «Сдать вправо!» И колонна сдала вправо. Шли один за другим и крытые брезентом грузовики. Они обгоняли нас. Слышались какие-то голоса.
– Штабы драпают, – зло пробормотал Иван Орлов, сержант, ярославский парень, который раньше обучал меня на сержанта, а теперь мы оба командовали отделениями.
– Какие штабы? – не понял я.
– Наши, какие же еще.
Но Иван был не прав. После стало известно, что нас обгоняли не наши штабы, а переодетые в красноармейское обмундирование немцы. Они обгоняли нас под покровом ночи, чтобы там, куда мы шли, встретить нас. Понятное дело, не с цветами и не с раскрытыми объятиями. Но об этом мы узнали через несколько часов. А пока продолжали движение.
С восходом солнца мы вошли в Писаревку. Нас встречали женщины, дети, старики, выносили нам молоко, фрукты, овощи, все, что у них было, смотрели на нас с тревогой, на глазах у многих – слезы.
На окраине села наступил долгожданный привал. Не могу сказать, сколько времени мы спали. Только помню, как у меня над ухом неожиданно раздался чей-то голос: «Немцы!» Я вскочил и, еще не оглядевшись, схватил сапоги, мгновенно погрузил в них ноги. В следующее мгновение я увидел… немцев. Три автомобиля, откуда они выпрыгивали, я узнал сразу. Это они ночью обгоняли нас во время нашего марша на восток…
Все происходило так быстро, в какие-то секунды, что я не смог сразу оценить обстановку. И тут же увидел Орлова и Ковалева, которые судорожно закручивали на ноги свои обмотки.
– Командуй, чего смотришь?! – крикнул мне Орлов.
Так мне пришлось принять командование над курсантами, которые залегли у плетней, за деревьями, у строений.
– Слушай мою команду! – крикнул я, вспомнив, как во время учебы эту команду неоднократно давали нам командиры. Я приподнялся и, пригнувшись, быстро преодолел метров двадцать, перепрыгнул через невысокий плетень и залег у летней кухни, устроенной рядом с избой, крытой соломой.
А немцы, спрыгивая с автомобилей, во весь рост, самоуверенно, даже как-то весело, с автоматами в руках, приближались к нам. Нам отделяло от них метров тридцать, не больше.
– По фашистам огонь!
В тот момент я даже не подумал о том, что огонь-то нам вести было собственно не из чего. Я уже упомянул, что оружие у нас было учебное, и далеко не у всех. У меня – румынская винтовка, и к ней всего пять патронов. Да и другие наши курсанты имели не больше моего.
Но выстрелы раздались. Их явно немцы не ждали. Я уже тогда понял, увидев их автомобили, обгонявшие нас ночью, что гитлеровцы хорошо были осведомлены о том, что мы, по сути, безоружны. Потому так и вели себя самоуверенно, беспечно, появившись перед нами во весь рост, как на прогулке. И поплатились за это, во всяком случае, некоторые из них. Наши выстрелы, в том числе и мои, достигли цели. Сразу несколько фашистов свалились в пыль. Впрочем, попадали и остальные, опасаясь наших пуль.
С того времени прошло много лет. Я и сейчас все никак не могу найти ответа на вопрос, почему фашисты не расправились с нами. Они прикрыли автомобилями убитых и раненых своих солдат и, обстреляв нас, подобрали их и… покинули место боя.
Нам оставалось одно: отходить. Патроны-то мы израсходовали полностью. Да и винтовки тех, у кого они были, стали лишним грузом. Вот такая создалась ситуация. Свою группу, в которой оказались бойцы не только нашего батальона, но и других подразделений, я повел не по прямой дороге, ведущей от Писаревки до Твердохлебовки, а левее, что помогло нам добраться благополучно, избежать налетов вражеских самолетов.
Примерно к полудню мы добрались к небольшому населенному пункту. Кто-то сказал, что он называется Голый. Так ли это, не знаю, но то, что он соответствовал этому названию, сомневаться не пришлось. Весь он состоял из нескольких домиков, окружавших крохотный, уже высыхавший от жары пруд. Мутная вода этого водоемчика, вытоптанные скотом к нему подходы, ни одного деревца – вот что нам встретилось в этом, казалось, Богом забытом степном хуторке. Ребята набросились на воду. А она, вода, – теплая, грязная, мутная… Но пили. И я пил. Потом попадали под безлюдными домиками. Но отдохнуть нам и в этот раз не удалось.
Помню, как в тумане, кто-то меня растолкал. Открыл глаза, услышал команду: «Встать!» Увидел полковника и капитана, недалеко от них стоит «виллис». Полковник, на петлицах которого обозначена его принадлежность к танковым войскам, стоял молча. Команды подавал капитан, петлицы у него – пехотные. Мы поднялись, стали в строй. Нас было немного, человек пятнадцать.
– Сержанты, шаг вперед!
Иван Орлов и я вышли из строя.
– Вы, – указал на меня капитан, – назначаетесь командиром первого заградотряда. Вы, – кивок в сторону Ивана, – командиром второго заградотряда.
– Коммунисты есть? – последовал следующий вопрос капитана.
– Я! – ответил Мкртчян, младший сержант, самый старший по возрасту среди нас, энергичный и честнейший человек. Совсем не случайно, несмотря на то, что был он всего лишь младшим сержантом, командование назначило его политруком роты.
И вот сейчас он сделал шаг из строя.
– Становитесь рядом с ним! – приказал капитан, кивнув в мою сторону. – Будете у него комиссаром!
– Ваша задача – отсекать от танков мотоциклистов и пехоту, а танки пропускайте, мы их на Дону встретим. Задержите противника на два-три часа. Патроны мы вам подбросим, чуть позже к вам прибудет минбатарея. Какими силами встретить противника? Посмотрите на дорогу. Видите, сколько бойцов? Всех возвращайте и включайте в свои заградотряды. Не у всех оружие? В бою добудут!
Повторив это свое «добудут в бою», капитан вряд ли сам представлял, как придется его добывать, это оружие, у кого, как и чем отсекать немецких мотоциклистов и пехоту, если с ними рядом – танки.
Вспоминаю нынче ту ситуацию – и думаю: а ведь нас просто бросили на гибель, зная, что нам не вернуться.
Недалеко от села нам преградила путь лощина, протянувшаяся по обе стороны дороги, по которой мы двигались. И что сразу внесло оживление среди красноармейцев, так это то, что внизу, в лощине, высилась вышка артезианского колодца. Вода… Красноармейцы ускорили шаг, некоторые даже побежали, предвкушая миг, когда увидят воду и смогут утолить жажду. Но все было напрасно, окружившие колодец воины воды в нем не обнаружили…
И вот в тот самый момент общего нашего разочарования наблюдатель, находившийся на верху лощины, тревожным голосом крикнул:
– Немцы!..
Внизу, где мы оказались, бурно росли будяки, как в тех местах называют эти колючие сорняки, которые в то лето вымахали здесь чуть не в пол роста человека. Другого ничего тут не было, где бы можно было укрыться.
– Ложись! – подал я команду.
Красноармейцы, курсанты, все, кто оказался в это время в лощине, залегли в эти цветущие фиолетовым цветом колючки и затихли. Не нужно быть большим стратегом, чтобы оценить создавшуюся обстановку. Мы оказались в тяжелейшем, если не сказать, безнадежном положении. Безоружным, по сути – в ловушке, нам не хватило совсем немного времени для того, чтобы подняться выше и занять там позицию.
События разворачивались с такой быстротой, что не хватало времени на обдумывание обстановки. Вот появился танк с крестами, его я тоже увидел впервые. За ним второй, затем третий… Наверху стоял большой скирд – видимо, прошлогодней соломы. Она тут же, вместе с появлением немцев, вспыхнула огромным костром.
Танки остановились, остановились и мотоциклисты.
И уж совсем неожиданно для нас открылся люк первого танка, показалась ухмыляющаяся физиономия немца. Я не разглядел его знаки отличия, но что это офицер – сомнений не было. Видимо, оценив обстановку, он спрыгнул на землю и, сделав несколько шагов в нашу сторону, остановился.
– Рус, – крикнул он, – сдавайся!
И снова – тишина. И тот же усмехающийся немец. Он явно ждал нашего ответного шага, видимо, решив, что этот шаг будет только один – беспрекословная сдача в плен. Не дождался!..
– Русские не сдаются!
Это ответил немцу армянин Мкртчян. Он поднялся и выстрелил. Но немец устоял. Правда, он уже не усмехался. Мкртчян промахнулся, но я не промахнулся, и немец свалился, как подкошенный. К нему на помощь бросился еще один выскочивший из другого танка немец, но он даже склониться не успел над ним – еще один мой выстрел оказался удачным. То же произошло и с третьим, который попытался приблизиться к двоим.
А затем произошло то, что и должно было произойти. Наши мальчишки, многие из которых еще и не научились как следует стрелять, открыли огонь, поражая тех, кто вылез из танков вслед за офицером, и мотоциклистов. Я видел, как валились немцы, и на миг забыл, что винтовочным огнем мы многого не добьемся. Танки нас просто проутюжат, и на этом наше сопротивление закончится. Я так увлекся, стреляя по немцам, что не сразу обратил внимание на вскрик, раздавшийся рядом. Это вскрикнул Мкртчян, лежавший рядом со мной.
– Что с вами? – обратился я к нему.
– Я ранен. Возьми! – он протянул мне свою десятизарядную винтовку. – Передай, у кого нет. Продолжай командовать. Ты – молодец, сынок!. Обо мне не беспокойся, я отползу в сторону, перевяжусь.
Я продолжал стрелять, один подсумок уже опустел, открыл второй. А что же немцы? На войне бывает много разных загадок, которые не всегда удается разгадать. Немцы не стали нас «утюжить», хотя это большого труда им бы не составило. Два танка, которые находились в стороне от первого, двинулись вперед, развернулись, закрыли собой убитых и раненых немцев, забрали их и пошли не вперед, в нашу сторону, а назад. Чуть раньше то же проделали и мотоциклисты. Я сразу же послал вверх наблюдателя. Спустя несколько минут он доложил:
– Танки возвращаются!
Самое разумное было бы уйти с занимаемого нами места. Но немецкие машины снова оказались на дороге рядом с артезианским колодцем. И, судя по их маневрам, готовились нас атаковать. Я передал по цепи, чтобы бойцы стреляли по смотровым щелям. У многих кончились патроны, стрелять было нечем. Так что последняя надежда оказать хоть небольшое сопротивление танкам, как говорится, лопнула. А танки, вооруженные пулеметами, явно готовились угостить нас огнем. Не знаю, что меня толкнуло, – то ли мне было неудобно лежать, то ли мешали мне видеть немцев заросли колючек, – но я чуть сдвинулся влево, а моя шинельная скатка, котелок и вещмешок остались на прежнем месте. В тот же момент все три танка открыли пулеметный огонь. Все мое солдатское имущество мигом превратилось в клочья, а котелок вообще – в решето. Короче, пулеметная очередь пришлась по месту, где несколько секунд тому назад лежал я…
Как тут не вспомнить судьбу? Ведь и следующие действия немцев наводят на мысль, что нашей судьбой кому-то было угодно распорядиться благосклонно. Дело закончилось тем, что немцы вдруг прекратили огонь, развернули машины и ушли в сторону Дона. Почему? Мы тогда не задумывались над этим. Скорее всего, вздохнули с облегчением, что остались живы, что поставленную перед нами задачу отсечь мотоциклистов от танков выполнили.
Лев СУСЛОВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
