Общество
Морячок с «Тихого Дона», взявший столицу рейха
18.11.2004 00:00
Виктор Ильич Будаков, житель села Криничного, в 45-м брал город Берлин. Подтверждением тому орден Ленина на вороте парадного костюма. Правда, был он тогда покрепче, куда моложе. Ну-ка, сбросить бы шестьдесят годков... Утро первого мая 1945 года на Фридрихштрассе. Правительственный берлинский район. Бойцы и их ротный пока не знают, что Гитлера уже нет в живых, неподалеку часы назад он покончил с собой. Для них же через минуты война еще продолжится в имперской канцелярии...
К 60-летию Великой Победы
В военной форме в сентябре в школьный класс к сельской ребятне вновь придет учитель математики
– Сегодня Берлин брал, – говорит с возрастной хрипотцой в голосе, здороваясь и улыбаясь, мой собеседник. Это означает, что он с утра побывал в сельском центре на майдане. Отметился, как скажет далее, на почте и в магазине купил свежий хлеб да закуску. «Хорошие питоки сейчас без заедачки обходятся. Губы рукавом вытирают», – замечает не без задорной подначки его жена. «Видел там и таких. Теперь прямо на прилавке разливают. Конфету в зубы и отваливай – рассказывает хозяин, поспешив прилечь на койку.
Путь для него туда не близкий – два километра только в одну сторону. В девяносто лет такое путешествие, шутки побоку, можно сравнивать со штурмом германской столицы. Тем более, что житель села Криничного Виктор Ильич Будаков действительно брал город Берлин. Подтверждением тому высший орден Ленина на вороте парадного костюма.
Правда, был он тогда покрепче, куда моложе. Ну-ка, сбросить бы шестьдесят годков. Да что гадать. Сохранилась фотокарточка. На ней бравый капитан – перетянут портупеей, ордена-медали на груди. По просьбе фронтового корреспондента указующим, как и положено командиру роты, перстом ставит задачу своим добрым молодцам пехотинцам. А вокруг руины и завалы битого бетона и кирпича.
Запечатлены, по сути, «шаги истории самой».
Это утро первого мая 1945 года на Фридрихштрассе. Правительственный берлинский район. Бойцы и их ротный пока не знают, что Гитлера уже нет в живых, неподалеку часы назад покончил с собой. Для них же через минуты война еще продолжится в «логове зверя» – в имперской канцелярии. Там главная штаб-квартира, там жил и повелевал фюрер. Ведь в рейстаге-»парламенте» он лишь выходил на трибуну произносить речи.
Бойцы еще не ведают, что они – уже солдаты Победы, к которой шли тысяча четыреста восемнадцать дней и ночей.
Спрашиваю у Виктора Ильича: не сбереглись ли у него довоенные фотографии? Нашел-таки. Кто знает, какие отечественные реликвии хранятся под крышей старенького дома на тихой деревенской улочке!
Это память о срочной службе. 24 марта 1937 года. Дата прорисована четко. Приобняли друг дружку матросики на каменистом морском берегу. Весна в Севастополе. У курсантов школы учебного отряда Черноморского флота в жизни тоже светлая пора. Счастливые улыбки на лицах, веселые огоньки в глазах. Что еще желать себе парням с городских и сельских окраин? Военная специальность в руках, радисты-связисты будут нужны и на гражданке. «Кормили от пуза, я в жизни больше никогда таким справным и упитанным не был». Одеты по форме. Как на такого не засмотреться девчатам. Тельняшка кокетливо выглядывает из-под ворота, бескозырка и ленты в якорях. «Уходим завтра в море. Я на крейсере «Червона Украина» плавал к берегам Румынии».
Кто тогда знал наперед, какие нечеловеческие испытания придется принимать сверх всякой мыслимой меры каждому из них на этом же обрыве или на морской волне.
Севастопольский рейд и берлинская Фридрихштрассе рядом.
Виктор Ильич держит их на ладони, вглядывается и – видит своё сквозь старые фотографии.
• • • • •
– Отслужил как надо. Вернулся домой. Друзья провожали на «тихий Дон». Родину мою на весь мир уже прославил земляк Михаил Александрович Шолохов. Я работал учителем математики в Нижнем Карабуте. А сюда в Криничное, откуда родом жена Маруся, переселимся уже после-после войны.
Радио привезли первое и одно на весь Карабут. Позвали меня в клуб. Натянул провода антенны, подключил батарейное питание. Сам боюсь опростохвоститься – вдруг не заговорит. Как поймали волну, – «говорит Москва!», – «ура!» закричали.
Двадцать второго июня по этому радиоприемнику слушали выступление Молотова. Германия вероломно напала, война. Стихийно сбежались люди на митинг. Мне тоже пришлось выступать. Тогда кино всем нравилось «Александр Невский». Видели, как немецкие рыцари на нас шли. Я только напомнил: кто с мечом придет – тот от меча и погибнет. «Будет то и Гитлеру».
Уже назавтра, послезавтра человек сто мужчин прямо с сенокоса забрали в армию. Неделя минула. Меня не трогают. А думка такая: вдруг война кончится. Втроем отправились добровольцами в Воронеж. В пути что-то загрустили. Призывной пункт на проспекте Революции. Ночевали там на столах. Комиссия отказала: возвратить как специалиста морфлота, заберем, когда нужно будет.
На товарняке добрались в Россошь, пешком домой. А дня через четыре принесли повестку. На узловой станции в Лисках встречаю старых сослуживцев-друзей. В Симферополе нас одели. Сформировали седьмую морскую бригаду, командиром – генерал-майор Жидилов. Евгения Ивановича буду видеть часто, как связист я, старшина-краснофлотец, бывал в штабе. Осенью Жидилова ранят в бою, но он не покинет строй.
Жили в поле в палатках. С саперной лопаткой и винтовкой осваивали науку пехотинца. Рядом татарский аул. Сады с грецкими орехами, кизилом. Покупали лакомства.
Выступили к Перекопу. Километров пятьдесят оставалось дойти. По связи передали: оборона прорвана, срочно возвращайтесь в Севастополь.
Дождь, грязь по уши. Трое суток голодные. Татары в горы ушли. Продукты с собой забрали, что не смогли – уничтожили. Мы рады кусту шиповника. Когда уже на туристической базе в Ялте выдали сухари, друг признался: не знал, до чего вкусные.
Шли через горные перевалы и удивлялись: облака ниже нас.
К месту назначения добрались благополучно. Переоделись в чистое. Окопались в землю. Наша линия обороны у Мекензиевых гор. Тут воюем. Первое наступление немцев отбили. Настроение бодрое, хоть ночами сильные морозы. Я шинель большую взял, с запасом, укутаюсь. С завода винного на ночь на троих нам выдают по бутылке шампанского.
Первого января, на Новый год, меня ранило осколком в ногу. Лечился в госпитале. Окончил скороспелую школу и получил звание младшего лейтенанта. Письма из дому приходят. На листке обведена ладошка сынишки. Вспомнилось, провожали – на Витю, ему только второй годик пошел, фуражку надел козырьком назад. Вместе с мамой вывели на конверте: «Папа убей немца!»
Лупим их крепко. А нас бьют еще сильнее. С неба засыпают бомбами. Из дальнобойных орудий снаряды ложатся один в один. Страшное ощущение окружения наступило в мае. Корабли топят, самолеты горят. Кольцо сжимается плотней. На Сапун-горе сутками бомбили беспрерывно. Одного заметят и охотятся за ним с воздуха, пока весь боезапас не кончится. Люди с ума сходили.
Я поддерживал связь на командном пункте артиллерийского дивизиона. Тридцатого июня на нас свалилась бомба. Друга Казанцева ранило. Меня контузило. Ничего не слышу, в голове шум, кидает со стороны в сторону.
Отлеживался в катакомбах-пещерах у моря. Наутро дурно стало. Танки стоят рядами, и немцы по нашим головам ходят
Зарыл документы: комсомольский билет, свидетельство о рождении, солдатскую книжку, тетрадку с письмами. Через десяток лет разыщет меня из Севастополя бандероль. Фанерный коробочек с надписью почтовой «без цены». В целости-сохранности все бумаги, которым ведь, действительно, нет цены.
• • • • •
С октября сорок первого по июль сорок второго Севастополь стоял насмерть, на двести пятьдесят суток гарнизон города-крепости вызвал на себя огонь из тысячи трехсот вражеских стволов. Не просто пушечек. Впервые немцы здесь выставили два полка реактивных минометов, которые адскими «кометами» выжигали пространство. Сюда по частям железнодорожными составами доставили «Гамму», «Карла» и «Дору» – самые тяжелые орудия Второй мировой войны. Только стоявшая сразу на двух рельсовых путях «Дора» имела ствол в тридцать два с половиной метра 800-милиметрового калибра, из которого «кидала» по цели семитонные снаряды высотой с двухэтажный дом.
Восьмая воздушная армия, случалось, совершала за день до двух тысяч боевых вылетов.
Севастополь наглухо приковал к себе всю одиннадцатую армию противника, который по свидетельству начальника Генштаба сухопутных войск Германии Франца Гальдера, долго топтался на месте, рапортуя о том, что «достигнуты успехи местного значения». Фашисты несли огромные невосполнимые потери
.
Велики и наши жертвы, с учетом гражданского населения просто неисчислимы. Тысячи тысяч погибли, попали в плен.
Немыслимо представить смертоубийственную бойню в земном раю, где сама природа противилась тому. Ладно, до старости упивался радостью получивший от Гитлера маршальский жезл Манштейн: «Какое это неповторимое переживание -насладиться чувством победы на поле боя!» На то он и фашист. Но мы-то миролюбивые люди. Ради жизни на земле могли бы сдать без боя тот же Севастополь. Европа чохом ведь несла на блюде ключи от своих столиц. И не это ли нам настойчиво вдалбливают толмачи от истории. Вбивают в умы по-геббельсовски напористо. В их руках сейчас орудия помощней «Доры» – телевидение, радиоэфир, газетные и книжные издательства. Так тебе закружат-задурят голову, что готов, «задрав штаны», бежать на ристалище, где подкупленные за тридцать иудиных серебренников палачи уже четвертуют победителя. Твои ладони сами выхлопывают аплодисменты.
Пока не придет отрезвление. И наступит ли оно? Вот в чем вопрос? Об этом морокуем-размышляем с Виктором Ильичом. На все про все у него, сельского учителя, простые и ясные ответы.
– Поверь, напрасных жертв в такой войне, как Великая Отечественная, не было. Из Севастополя с высоты Малахова кургана глянь на Волгу – на Мамаев курган. Вот именно там-то, у Сталинграда, Манштейну не хватило для перелома, точнее – до победы того единственного солдата, которого мы уложили в могилу в Крыму...
• • • • •
Эрих фон Манштейн в царском дворце в Ливадии вместе с кавалерами Рыцарского креста и Золотого немецкого креста «обмывал» сделанные из серебра за ночь золотых дел мастером маршальские жезлы на погонах. Скромный ужин, по свидетельству героя пиршества, проходил не совсем спокойно. Прилетевшие с Кавказа советские самолеты угостили бомбами.
У моряка Будакова те дни были самыми черными в его жизни – прожитой и грядущей, он был взят в плен.
– Строили нас в колонну по четыре человека. Пересчитывают как скотину с тычком в спину.
Бредем голодные. Упадешь, тут же добивают. Меня товарищи поддерживают, голова сильно кружится. На лугу щавель под ногами, спас – съешь стебель, уже полегче.
Лагерь – это скотный загон на склоне горы. Только опутан колючей проволокой. Три месяца тут. Днем пекло под южным солнцем. Мы как блины на сковородке. А ночью дождь, холод страшный. Топчемся на месте, в толпе пытаемся согреться. Кормили раз в день баландой, лишь бы не подохли.
У охраны есть забава. Выдергивают командиров, коммунистов и тех, кто просто не понравился. Заставляют маршировать у оврага, петь «Катюшу», а затем расстреливают.
Перегнали в Симферополь. Держали в каком-то складском помещении. В три яруса нары. Лежать можно только на боку. Поворачиваемся по команде.
Ноги начали пухнуть, мне подсказали: меньше пей воду, даже в нечеловеческих условиях люди оставались людьми. Хоть словом, добрым советом помогали друг другу. Как родные братья. Недобитые, в чем душа держится, а мысли об одном – вырваться на волю, сбежать бы. Такой случай представился уже под Винницей, куда нас перевезли по железной дороге.
В концлагерь превратили конюшни, весь городок – где когда-то размещался наш кавалерийский корпус. Высокая ограда, вышки со стражей. На виду три длинных земляных кагата – могилы. Прикопали тех, кто был здесь раньше. Но кормили нас раз в день уже кониной.
Немцам требовалась рабочая сила. Сейчас можно догадываться: в лесу на городской окраине сооружали ставку Гитлера «Вервольф» – «Оборотень». Из неё он руководил армиями на Восточном фронте. Группами, человек тридцать, нас вывозили рыть траншею. Подземный кабель связи прокладывали в сторону Одессы. Расставят по размеченной трассе. Копаем. Запомнились городки Немиров, Гайсин. С нами охрана – три пожилых немца, таких по возрасту и здоровью на передовую не посылали. Октябрь, а дни теплые. Сговорились с земляком из Ольховатского района нашей Воронежской области: бежим, до холодов доберемся на Дон к своим.
Было это в селе Кнопки. Дождался, когда немцы отошли в сторону, подальше. Нырнул в пролаз и через огород. Там перескочил улицу. Еще через огород. Во дворе женщина. Догадалась, кто перед ней. На моей одежке нашиты белые кресты. Попросил еды. Она быстро вынесла кусок хлеба. Бегу дальше в гору, в гору, уже из села к лесочку. Только тут услышал далеко позади стрельбу. Скрылся в кустах и упал в траву. Мочи нет. А за мной вроде не гонятся.
Оказывается, охранники побоялись, что другие разбегутся. О том узнаю уже в 1947 году при случайной встрече с земляком в Россоши. Он не решился на побег. Его после увезут в Германию. Освободят союзники и передадут нашим.
Затаился, лежу в бурьянах. Так тихо кругом. И я – заплакал, зарыдал. Трясет, как в припадке. Нервы сдали. Очнулся, когда голос свой почуял. Что делаю?! Взял себя в руки.
К вечеру по грейдеру загудела машина. Моих ребят повезли в концлагерь. Дорогу осмелился перейти в темноте. Правлюсь на восток к Днепру. Ночью уже зябко, а на мне легкая роба. Встретилась скирда обмолоченной соломы. Зарылся в неё, согрелся и задремал. Спал – не спал, еще темно. Слышу людские голоса. Неподалеку костерчик. Быков пасут. Подошел. Не испугались. «Кто вы?» Отвечаю: «Самый несчастный человек.» Рассказал, что бежал из плена. Поесть у них ничего не было. Зато посоветовали, как, минуя сёла, пройти к Днепру.
Да, узнал число. В неволю попал в первые дни июля, а вырвался 20 октября 1942 года. И вырвался ли?
Шел днем полями, степью. К вечеру выбирал село и просился на ночлег. Добрые люда помогли мне избавиться от арестантской одежды. Нашли подходящие штаны, рубаху. Главное – сменил обувку. У меня ведь были не ботинки – колодки. Принимали и кормили. Раз даже с монашками вместе вечеряли. Признался, что был в плену. Во сне и сейчас иногда слышу их голоса. Пожелали добра и предсказали: останешься жив.
Однажды нарвался на полицая. Верхом на коне. Гонит меня в комендатуру или в лагерь. Говорю: зачем тебе это нужно? я такой же сельский человек. Он мне: такие, как вы, кидаются гранатами.
Розмовляем по-украински. Я знал не просто свой воронежский слобожанский говор, учил литературный язык в школе и педагогическом училище. Тогда нашу местность украинизировали. Пригодилось. Правда: знания ноша, какая не тянет.
Полицай ведь отпустил и даже подсказал, как безопаснее идти дальше. После войны хотел его разыскать, вдруг обвиняют в пособничестве фашистам. Жаль, сразу не удалось, а потом ушло время.
Пока везло мне. Осень стояла сухая, южнее Черкасс ясным днем дедок переправил через Днепр. Теперь держусь на Полтаву. Километров тридцать в день проходил. Не голодал. Свет не без добрых людей. Поблагодарю на прощанье: «Дай Бог вам здоровья!»
Харьков позади, южнее миновал. Тут в селах уже знают, где мои Ольховатка, Россошь, Кантемировка. Радуюсь: прорвался! Потерял самоконтроль. Попал в полицию. Отвели меня в лагерь. Сараи, нары за колючей стеной.
Приближается фронт. Нас перегоняют в Харьков. Тюрьма на Холодной горе. Знакомая похлебка. В камере иней на стенах. Слышим артиллерийскую канонаду. А меня свалил тиф. На повозке с такими же больными отвезли в лазарет.
Упал духом. Конец, не выживу. То морозит, то в жар кидает. Память терял. Лечили холодом. Медсестра не давала кутаться в тряпье и заставляла есть. Чувствую, температура спала. Начал подниматься и на улицу выходить.
Охраны никакой. Немцы забегали вроде нас добить. Наверное, побоялись заразиться. Обзавелся друзьями, и втроем сбежали в город. Приютила нас одна семья.
Шестнадцатого февраля 1943 года Харьков освободили. Останавливаем первого встречного офицера. Объясняем, кто такие. Он направил на сборный пункт.
По железной дороге на товарняке повезли в тыл – в наш воронежский городок Калач. Обмундировали, проверили, оформили документы. И – в запасной полк.
На фронт попал в декабре сорок третьего.
За Днепром освобождали Криворожье, Кировоградщину. На рассвете двадцать пятого декабря после артподготовки я, лейтенант, поднял свой взвод в атаку. Впереди хутор Высокий. В бою ранило в руку осколком.
Лечился в госпитале. Размещался он в школе села, кажется, Кринички. Не только названием похоже на наше Криничное. Раскинулось в яру. Старые вербы на лугу. Бугры, кручи.
Первый раз за войну взял книгу. Читать любил.
• • • • •
Беседы с Виктором Ильичом не лились спокойной речной водой, как это может показаться в записи на листах. Не сразу далась ему исповедь пленника. Перехватывало горло, душили слезы. Махнет рукой. Я тоже отвернусь в окно, молча изругаю распоследними словами себя и своё ремесло. Бросал расспросы на месяцы и годы.
Спасибо Виктору Ильичу. Его не надо было убеждать в том, что пережитое и прожитое прошлое должно остаться в памяти. Чтобы остался жив сам народ. Пусть громко сказано, зато откровенно. Ведь на биографию Отечества под знаком свободного разномыслия столько кинуто грязи. А свидетельство живых есть спасительное очищение.
– Из гитлеровского лагеря в сталинский – так чаще преподносится судьба советского военнопленного. Ваша – счастливое исключение?
– Я так не считаю. Те ребята, кого со мной освободили в Харькове, все вновь ушли на фронт. Земляк из Ольховатки, тот, что в Виннице побоялся бежать со мной, до конца войны оставался в плену. Его проверили и сразу демобилизовали. Работал дома в колхозе.
– Вас ведь тоже допрашивали?
– Да. А как же иначе? Был под контролем. Я находился в руках у врага. Вдруг меня завербовали. Лично знал тех, кто соглашался, учился в немецких разведшколах. А когда забрасывали в советский тыл, являлся с повинной. Кто-то и не являлся, служил фашистам. Живой пример: в Новой Калитве уже в пятидесятые годы приезжий случайно узналв заведующем районным отделом народного образования гитлеровского прислужника. Палача. Убивал наших военнопленных. В Кантемировке, знаю, один лет тридцать жил под чужой фамилией. Сам не признался в том.
Думаю, в любой армии всегда проверяют тех, кто попадал в плен.
– На следователя осталась обида?
– Следователи тоже люди. В Калаче – скажу, даже не допрашивал, вёл беседы понимающий человек. Когда везли из Харькова, старший командир с придурью попался. Я, считай, мимо дома проезжал, не отпустил. А калачеевский выписал увольнительную. Три дня в семье гостил! После двухлетней разлуки увиделись. Они тоже оккупацию пережили. Село на линии фронта оказалось. Старых родителей, жену с малым сынишкой немцы-итальянцы из хаты выкинули, из Карабута выселили. Бомбежки, обстрелы и расстрелы. Встреча могла быть последней. Война продолжалась.
– Вы девять месяцев находились в запасном полку. Служба там тоже вроде бы не мед. Пишут, рассказывают, что содержание не лучше концлагерного.
– Говорят те, кто на собственной шкуре плен не перенес. Вот они задним умом, тьфу ты, прости господи, числом рассуждают: стоило ли оборонять Ленинград? Севастополь? Если бы мы в сорок втором году так размышляли, то о нас, славянах, вспоминали бы сейчас в ушедшем времени. Жили, мол, народы.
Я о следователях добавлю. Июль сорок третьего. Под Белгородом-Курском гремит сражение. Рвемся на фронт. А нам в ответ: учитесь воевать так, чтобы не погибнуть.
Дурака не валяли. Ползали на животе. Зарывались в землю. Стреляли. Изучали новое оружие: автомат, пулемет, противотанковое. Знакомились с вражеским оружием. Постигали тактику боя. Преподавали офицеры-фронтовики, кто после ранения по состоянию здоровья не попадал на передовую. Вечно благодарен им за науку, я ведь учитель и морской связист. А мне вскоре доверят пехотную роту. Буду в ответе за сто пятьдесят человек, не только за себя. Вот фотография – мои бойцы в Берлине.
[[img]=p1314429910.jpg (c)]
Севастополь. 1937 год. Стоит крайний справа – моряк Будаков.
Читай на обороте: на долгую память лучшему своему командиру роты капитану Будакову, подписи Григория Кравцова, Прокофия Гладкова, Геннадия Ростенко, Николая Исаенко, Владимира Харламова и других. Я не хвастаю. Лучший командир – это заслуга, в первую очередь, моих наставников.
– А кормили как в запасном полку?
– Супами и кашами, котлетами, чай или компот на третье. После концлагеря – как на курорте.
• • • • •
Разбираем записи в «Военном билете».
С 14 апреля 1944 года на реке Южный Буг под городом Николаевом старший лейтенант Будаков принимает роту в 905-м полку 248 стрелковой дивизии. Она войдет в 9-й корпус Пятой ударной армии, а затем на главном берлинском направлении – в состав войск первого Белорусского фронта.
Страничка о правительственных наградах.
О своей первой боевой медали Виктор Ильич узнает уже в мирное время. В районном военкомате его поздравят как моряка-краснофлотца и вручат медаль «За оборону Севастополя». Первый орден Красной Звезды, «получил его в боях за освобождение Одессы». Второй орден Красной Звезды, подшучивает: «добыл под Варшавой». Орденом Красного Знамени награжден в сражениях «в полях за Вислой темной». Тоже дорогая медаль «За отвагу» и орден Ленина заслужены при штурме Берлина.
«О победном пути перезваниваются медали серебром на груди».
– В наступлении какой бой, Виктор Ильич, вам особо памятен?
– Наверное, самый тяжелый и страшный. Пятнадцатого января сорок пятого, на реке Пилице, это приток Вислы.
Боевая операция известна как Висло-Одерская. Прорыв из Польши в Германию, даже из нашего солдатского окопа видно было: готовились основательно. Подвозили к фронту войска, технику, боеприпасы и провиант. И в то же время старались, чтобы немцы не узнали о предстоящем наступлении. Поступает приказ: марш-бросок на север. Топаем. Команда: «привал!» Зима. Веток наломаешь и падаешь. Десять минут все вповалку, спим как убитые. Опять в путь. Километров через сорок поворачиваем на юг. Кухня с нами. На голодный желудок далеко не прошагаешь.
Туда – сюда. Дезориентируем противника.
Тогда Виктор Ильич и его товарищи не предполагали, что маршировали они по личному распоряжению Верховного Главнокомандующего. На разведуправление И.В. Сталин возложил задачу – убедить фашистов в том, что Красная Армия выдохлась, ей требуется затяжная зимняя передышка. Немцев забрасывали ложными сообщениями перевербованных агентов об уменьшающемся передвижении войск к фронту, об укреплении рубежей обороны, об отправке в тыл на учебу командного состава. Одновременно скрытно наращивали силы.
Убаюкали врага.
Гитлеровцы дали бой в Арденнах англичанам и американцам. Кинули не только резервные части, даже с польского участка фронта перебросили туда танковые подразделения.
Тут запаниковал Черчилль, запросил: «можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы». Генерал Эйзенхауэр послал в Москву на переговоры начальника штаба при главнокомандующем экспедиционными силами союзников в Европе Теддера.
Пришлось поступиться. Час наступления сдвинули с 20-го на 12-е января.
Забушевал «огненный шторм», будто «небо упало на землю». «Советские танки двигались вперед быстрее, чем поезда на Берлин». Подобных темпов наступления не знала ни одна армия в мире.
Висла позади. А при форсировании речки Пилицы дало знать о себе «головокружение от успехов».
– От берега к берегу метров пятьдесят, – рассказывает Виктор Ильич, – Лед тонкий. Перешли благополучно. В моей роте лишь один боец провалился. Вытащили из полыньи. Поделились, переоделся в сухое. Впереди шоссе. Глубокий кювет – готовая траншея. Рассосредоточились и заняли оборону. Настроение приподнятое: так можно воевать – без выстрела форсировали реку, на плацдарме не пришлось окапываться.
Не успел порадоваться, смотрю и не пойму – выдвинувшиеся вперед соседи бегут назад. Ни выстрела не слышно. Вдруг крик: «Танки!» А мы-то не позаботились и пушечки переправить, дозвонился к командиру полка. «Не отступать! Держитесь! Поможем». Приказ есть приказ. Выскочил наперерез, перехватил бегущих. Ору во всю глотку, что-то вроде «Ни шагу назад! Стрелять буду! Я побегу – меня убейте!»
Опамятовались. Тоже залегли в кювет. Взводные расставили пулеметчиков, расчеты с противотанковыми ружьями.
Танки уже на виду. До десяти досчитал и бросил. С виду какие-то не такие. Не приходилось встречать. За ними автоматчики густой цепью.
В прицел противотанкового ружья сам ловлю это непонятное чудовище. Выстрел. Загорелся!
Уступаю место бойцу. Осматриваюсь. Прижали к земле вражескую пехоту. Сечем немцев свинцовым огнем. Еще танк пылает. А одна махина вырвалась вперед. Гибель, если зайдет с тыла! Направляю наперехват ребят с гранатами. В танке тоже люди. Сдали нервы. Попятился задним ходом, да поздно. Точно легла под гусеницы связка гранат.
И нас бьют. Свистят пули, осколки. Командира взвода Прокофьева ранило. Вижу, застрелиться хочет, чтобы не мучиться. « Ты что делаешь?» После из госпиталя мне напишет: «Брат мой».
Сам понимаю, долго не продержимся. Сила ломит.
Вдруг впереди – разрывы снарядов. Наши артиллеристы из-за речки точно накрыли немцев. Командир полка сдержал слово!
Пошли, пошли назад фашисты. Те, кто уцелел – танки, пехота.
Плацдарм удержали.
Мелководье на Пилице разыскали. Вброд хлынула наша бронетехника. Войска вперед. А мы огляделись. Раненых в лазарет отправили. Убитых похоронили. Горько ведь. Берлин виден.
Оказалось, фашисты кинули на нас «Фердинанды» – самоходные артиллерийские установки, выпущенные на базе танка «тигр». На поле боя остались два сгоревших танка и три этих «Фердинанда». Не верилось, что мы их подбили. Грозная каракатица.
Командир дивизии Галай собрал в штабе офицеров. Николай Захарович сам видел сражение. Крутой был генерал. Кое-кому досталось на орехи. «Шапками хотели немцев закидать. Воюет одна рота Будакова. К Герою его представить».
Бумаги отправили на меня, на командира батальона Сабельникова и на Седукевича, командира артдивизиона. В корпусе Иван Павлович Рослый подписал документы. А в штабе армии набралось немало таких представлений. Генерал-лейтенант Николай Эрастович Берзарин распорядился иначе. Звезду Героя вручили Седукевичу. Нас наградили орденами Красного Знамени. Было это уже за Одером, 22 февраля. Вызвали в штаб дивизии. Поехали на тачанке. Застолье по поводу дня Советской Армии. Мы именинники. Возвращаемся. Сабельников до слез расстроен. Говорю комбату: если бы не артиллеристы, лежать нам Героями в земле сырой. Заулыбался майор, отвечает с подначкой: откуда ты, мол, такой разумный взялся? Из концлагеря немецкого. В плену научился жизнь ценить.
Думалось ли тогда: до девяноста лет доживу. И вроде не впустую... Вот она, главная награда.
• • • • •
– Виктор Ильич, вот вы говорите: дошел до Берлина. Из Калача к Днепру вас по железной дороге везли. Неужели дальше – пешком и пешком?
– Раз подъехал, так комдив Галай из ротных меня разжаловал.
Конечно, пешком. На роту повозка, две лошади запряжены, кой-какие боеприпасы не на себе несем. Заболел я. Еле ноги передвигаю. На телегу обычно никто не влезал. Помню, пожалел нашего малыша Березкина, ему семнадцать лет всего. Уставал хлопчик. «Садись». «Нет, я комсомолец». А я, коммунист, поддался на уговоры. Только вскарабкался, не успел дух перевести, попадаю на глаза начальству. Обгоняли колонну верхом на лошадях. На мне офицерская плащ-палатка. Слышу окрик: «Встать. И – отборный мат. Не слезаю. Голову только повернул. «Болен, товарищ генерал». Также резко продолжает: «Филатов, завтра разжаловать!» Сопровождающий его командир полка молчит. Поскакали вперед. Ездовой-украинец бурчит: «Чи вин сказывся?» Взводный объясняет: «На войне нормальный человек умом тронется».
«Как самочувствие, Будаков?» – спросил на утро наш Филатов. И все. А я до самого Берлина – где на своих двоих, а где по-пластунски, на пузе.
Танкисты над нами шутили: эй, пехота! сто километров прошла и ещё охота?
• • • • •
Рассказываю Виктору Ильичу, что вступившую в Германию Советскую Армию нынешние летописцы не от истории, а от политики представляют как банду грабителей и насильников.
– Не удивляюсь. Не могут простить нам нашу Победу.
До грабежей ли было нам? Что творилось за Одером? На Зееловских высотах? Берлинское направление защищала миллионная армия, одна из лучших в мире. Немцы стояли насмерть за каждый клочок земли. А мы тоже не щадили себя.
На плечах противника ворвались в столицу.
После холодных дождей стало тепло. Шинели долой. В одних гимнастерках. А враг за каменной стеной. Чуть ли не в каждом доме его опорный пункт. Рвёмся напролом танками, катим полевые пушки. Нас жгут фаустпатронами – страшное реактивное оружие.
Главное – не давали фашистам опомниться. Били и гнали их. Не расслаблялись, что нас спасало. Когда только министерство авиации взяли, заскочил в какой-то громадный кабинет – на стенах сплошь географические карты, тут впервые осознал, что войне конец близок.
Десять дней в Берлине – с 22 апреля по 2-е мая – запомнились как один день. Сплошной нескончаемый бой. Закончился он неожиданно. Над имперской канцелярией наше красное знамя. Братья- славяне, куда дальше путь держим? Вдруг – как по команде, но без приказа – стволы оружия разом подняли в небо. Пальба кругом. Салютовали победе. Кто стрелял, кто плясал, а кто плакал.
Люди быстро отходчивы.
Мы выставили на улицах походные кухни, кормили немецкое население, делились хлебом, хотя сами не ели его досыта. Из толпы пленных ко мне подошел офицер, снял ремешок с шеи – подарил бинокль. Вчера, может, стреляли друг в друга.
Понимаю, что сегодня кому-то поперек горла берлинский памятник советскому воину- освободителю. В руке меч, а к груди прижал спасенное немецкое дите.
• • • • •
Всё было, как было.
В военной форме в сентябре в школьный класс к сельской ребятне вновь войдет учитель математики. Спросит: «Кто расскажет таблицу умножения?..»
А после уроков на улице Будакова остановит друг, тоже фронтовик, Алексей Афанасьевич Шевченко. Спросит: «Откуда ты знал, что врагу гибель?»
Виктор Ильич недоуменно посмотрит на односельчанина.
«Помнишь, митинг двадцать второго июня? В воскресенье, в сорок первом году. У нас в Карабуте».
«Да вроде не забыл»..
«Так ты тогда ещё сказал: кто с мечом придет – тот от меча и погибнет!»
[[img]=p2038979557.jpg (c)]
Село Криничное. Мария Антоновна и Виктор Ильич.
Петр Чалый,
соб. корр. «Коммуны»
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
