Не отступились от своей веры

03.08.2007 10:20

При советской власти житель села Старая Тишанка Александр Перепеченых был 23 раза судим за свои религиозные убеждения, но не отказался от них. Страдания приняли и многие другие его земляки – так называемые христиане-«федоровцы». В 20-е годы прошлого века в Воронежской губернии образовалась секта юродствующего пророка крестьянина Федора Рыбалкина из села Новый Лиман. Их в округе было несколько тысяч...

При советской власти житель села Старая Тишанка Александр Перепеченых был 23 раза судим за свои религиозные убеждения, но не отказался от них. Страдания приняли и многие другие его земляки – так называемые христиане-«федоровцы».

В 20-е годы прошлого века в Воронежской губернии образовалась секта юродствующего пророка крестьянина Федора Рыбалкина из села Новый Лиман. Их в округе было несколько тысяч. «Федоровцы» относились к Советской власти как к сатанинской – считали, что пришел конец света. Они отказывались голосовать, вступать в колхозы, отдавать детей в школу, служить в армии. А после того, как в 1926 году Федор Рыбалкин был арестован и отправлен в психлечебницу, его объявили явившимся вторично Христом. Сектанты подвергались гонениям со стороны властей вплоть до 80-х годов ХХ века. Ныне счет «федоровцев» идет на десятки, а не на тысячи, воззрения же остались прежними.
Относиться к этим людям можно по-разному, в том числе и с осуждением. Например, за отказ служить по призыву, давать детям общее и высшее образование, за неучастие в выборах. Если же говорить по большому счету, сия неагрессивная секта никогда не могла подорвать государственный строй и общественные устои. Однако советскую власть смущала преданность последователей Федора Рыбалкина своей вере, их сплоченность и взаимопомощь – в селе Старая Тишанка Таловского района с 60-х годов существует Христова коммуна. Ее члены не пьют спиртного и не копят денег (у них нет даже телевизоров), и вообще придерживаются христианских заповедей.
Тишанцы почитают старость, а прежде всего – праведников, вроде Александра Евгеньевича Перепеченых, который был на скамье подсудимых 23 раза (!). Его избивали ломом, морили голодом в колымских изоляторах, травили собаками – хотели сломить его дух, но не смогли.
Тернистый жизненный путь старца изложил на бумаге Михаил Федоров. Повествование называется «Духовный брат Федора Рыбалкина» и пока только готовится к печати. Автор предложил «Коммуне» отрывки из своей рукописи. Рассказ ведется от имени А.Е.Перепеченых.

1961 год. Вышел указ Хрущева о тунеядстве. По нему нужно всех верующих заставить, чтобы они занимались коллективным трудом, а не работал по договору. Кто не подчинялся – их ссылали.
Мне говорят:
– Тебя возьмут первого.
Меня, правда, первого и взяли. Я уже женился, ребенок был. Жена собралась ко мне на свидание с ребенком. Отец приходит проведать, верующие приходят. Никого не пускают. Отец:
– Что ж с того, что не пускают? Давайте запоем…
Рядом рынок и храм. Ну, они, пятеро, и запели. По своему убеждению…

Пришел Христос на землю,
Не в том венце, что был в крови,
А он пришел – владыка смерти,
Чтоб осудить мир на земле.

Люди останавливаются. А они знай себе поют.
Народ собирается. Интересно послушать. Те, что едут на машинах, тоже останавливаются. На перекрестке образовался затор. Такое получилось, что милиция не могла разогнать людей, пока не стало смеркаться. А из пятерых певших забрали отца и еще старика. Меня скорее из Бутурлиновки выслали, чтобы люди больше не собирались. А отца – судить. На весь район объявили: в райцентре остановилось движение – старик Перепеченый позволил себе такое…
Народ шумит:
– Осудить! Такие-сякие, в колхозы не идут!
Народ натравили – он, неразумный, властям верит.
– По десять лет каждому! – кричат.
А преступленья нет. Хотели у моей жены забрать дочку – ей четыре года. Лезут отбирать, а дочь кричит:
– Мама! На нем роги! Мама, на нем роги!
Милиционер услышал «на нем роги», ужаснулся и отпустил.
Отца осудили на пятнадцать суток. Хотели на десять лет. Не получилось.
А меня привезли в Воронеж, но я ведь ничего про «концерт» не знал. На второй день отправили в Свердловск. Но там – уйма народу. Вынуждены были везти в Томск, в самый отдаленный район.
Спрашиваю:
– Я дома по семнадцать часов по договору работал. За что меня сюда привезли?
– За веру…
– А, за веру!.. Я несогласный со ссылкой!
Суд состоялся – дали четыре месяца. Сидел в камере со смертниками. Те удивлялись:
– За что сидишь?
Они-то за убийство, а я… И вот меня в лагеря. Опять спрашиваю:
– За что?!
Разводят руками и грозно смотрят. Дескать, чего перечить вздумал? Мне – пятнадцать суток.
– Посидишь пятнадцать, потом снова пятнадцать дадим…
В изоляторе держали на штрафном пайке. Я однажды упал в обморок, голову разбил. Надзиратели в «волчок» заметили и – за врачом. Прибегают врачи, «спецы», а среди них – из области, проверяющие. Я поясняю:
– Упал… Нетопленый изолятор… Они:
– Да что ты?!
Будто сами не знают. И обратно меня в изолятор. Как затопили! С потолка бетонного закапало, потом потекло, полило. Все сыро. На железных нарах. Жуть. Уж лучше бы в холоде!
Они уехали. И перестали топить. И так семь лет.
В 1984 году в Старой Тишанке умер один старик, на следующий день другой. Мы пошли в больницу. Врач:
– Что вам нужно?
– Нам нужна справка…
– Я позвоню главврачу… А после звонка:
– Может, вы их отравили…
– Вот наглость!
И мы все шестьдесят человек написали, что хоронить не будем. Раз обвиняют нас. Прошло двенадцать суток – съехались проверяющие по жалобам. А мы:
– Делайте экспертизу при нас… Что мы ни в чем не виноваты… Тогда схороним… Приехал эксперт, осмотрел тела:
– Смерть наступила от сердечно-сосудистых заболеваний…
И только тогда схоронили.
Во главе страны встал Горбачев. «Перестройка», «демократия»! И мы решили: надо себе послабления от властей искать. В Москве!
Собрались двенадцать человек (половина – мужчин, половина – женщин). Кто покрепче, кто поет. Приехали на Казанский вокзал. Еще рано. Надумали ехать в метро на Красную площадь. Вышли к памятнику Минину и Пожарскому. Видим – люди, иностранцы. Из Америки были. Молодежь какая-то. А мы пели:

Мы всюду за правду гонимые
страдаем по тюрьмам сырым…

Не прошли и метров двадцать, как откуда-то подскочили люди в гражданском:
– Вы что? А ну замолчите!
А мы:
– А что?
И поем… Рот не закроешь. Нас отвели к ГУМу. Во двор. Под ГУМом в подвал.
– Кто старший? – спрашивают.
– Нет старшего.
Крайнего записали.
– Зачем пришли?
И мы вытаскиваем сорок номеров газет про нас – с осуждением. Они посмотрели…
Нас держали до четырех часов дня. Одного допросят, другого…
– Можно тут запеть? – спрашиваем.
– Нет… Приехал представитель Совета по делам религии:
– Что вы надумали, сектанты чертовы, на Красной площади… Вы бы на Казанском вокзале пели…
– Пусть слушают! Вот сорок номеров, не хотите?
А при Горбачеве «роги» у них были сбиты. Отвечает начальник:
– Езжайте, подавайте на обидчиков в суд…
И отпустили. Поехали мы на вокзал и – домой. А что толку в суд подавать, коли плетью обуха не перешибешь?
А сейчас и власть молчит, и священники молчат.
Я шел добровольно в тюрьму. Знал, за что. За Рыбалкина Федора. За сохранение веры. За ее чистоту.

Подготовил к печати