12.04.2005 00:00

Новелла. Как Гитлера расстреливали

12.04.2005 00:00

«Это же немецкая листовка, – Мишка оттолкнул Леху и стал показывать всем. – Листовка…» Улыбающийся самодовольный Гитлер, растянув меха гармошки, пел: «Широка страна моя родная…». Ссутулившийся, с длинным вислым носом и черными усами Сталин бренькал на балалайке: «Последний нонешний денечек…» «Вот гад! – Мишка хотел порвать листовку, потом вдруг раздумал. – Мы ему покажем! Расстреляем этого фрица поганого... Одевайтесь, – скомандовал он ребятам. – Пойдем казнить его, недоумка!» План его был таков. Найти доску, нарисовать...

Любимой учительнице
Марии Алексеевне Шеменевой-Теслиновой
посвящается

Желто-коричневый шмель шустро переползал с травинки на травинку, добираясь до жухло-красного цветка клевера. Тщательно обследовал его со всех сторон и, выбравшись из завала сухих трав, сердито зажужжав, недовольный, полетел медоносное разнотравье.

А его на лугах не было. Всю неделю всем селом, от мала до велика, занимались уборкой сена. Вместе с бабенками и старичками деревенская пацанва ворошила пахучее сено, набрасывала его на возы, самые младшие под уздцы водили лошадей с телегами от ряда к ряду сухой травы, ребята постарше помогали деду Гришачему ставить стога.

Жара. На белесом небе ни облачка: неподвижный воздух, настоянный на сухих луговых травах, кажется таким осязаемым и густым, что его можно резать ножом, как пчелиные соты. Если и пахнёт редкий ветерок, то освежит такими душистыми запахами лугового сена, что от непривычки может и голова закружиться.

И наконец – управились.

Стога стояли с побуревшими головками клевера, с белесыми горьковато терпкими цветками луговой медуницы, буровато грязными кистями тысячелистника.

Правление колхоза разрешило денек отдыха; колхозницы бросились справлять домашние дела: пололи огороды, стирали немудрящее бельишко – со стороны речки раздавались глухие удары вальков: что поделаешь, кусок мыла на базаре стоил дорого, да и за работой колхозницы туда заглядывали не часто. Продавать было нечего, а купить не на что. Пора-то военная, сорок четвертый год…

Председатель колхоза Федосья Борзых ездила в тарантасе по селу, приглашая всех после полудня на общий колхозный обед. На Кузьминском лугу, в котлах, варился кулеш с бараниной. Какими-то только ей известными путями Федосья добыла три бутылки «Московской» и десять красненькой – отблагодарить уставших стариков-косарей, да и бабенок за их нелегкий труд, от зари до зари, с самой ранней весны. Кроме того, правление колхоза выдало на каждого трудоспособного по два килограмма ржаной муки.

К терпкому запаху сухих трав на селе прибавился аромат свежеиспеченных пресных лепешек. Отведав по куску лепешки, многие ребята с веселым гвалтом разбежались купаться по своим любимым местам: на «Песочек» под «Букаря», на «Марьинскую букву» (почему-то все глубокие места речушки Хворостани в нашей местности называются «буквами»).

…Мишка Сулим резво вскочил с прогретого песка, потянулся с хрустом, цвиркнул слюной сквозь зубы, метясь в жужжащую осу:

– Закурить бы теперь…

У многих из нас карманы были набиты самосадом – почти у каждого дома была табачная грядка. С бумагой было хуже. Газеты приходили в правление не часто, да их выдавали косарям на самокрутки; ребятня обходилась прошлогодними листьями кукурузы, иногда кто-нибудь приносил листы из старых потрепанных книжек или тетрадок.

Взяв щепотку табаку, Мишка выжидательно посматривал на каждого из нас. Мы старательно рылись по карманам. Леха Соленый протянул смятую синеватую бумажку. Мишка стал разворачивать листок, начал внимательно его рассматривать.

– Ты что, гад, дал? Ты что дал, а? Где взял? – схватил он вдруг Леху за грудки.

– Отвяжись ты от меня… Где взял? У деда стащил, у него там их много всяких разных, – хныкал Леха, стараясь вывернуться из цепких Мишкиных рук.

– Это же немецкая листовка, – Мишка оттолкнул Леху и стал показывать всем. – Листовка…

Улыбающийся самодовольный Гитлер, растянув меха гармошки, пел: «Широка страна моя родная…». Ссутулившийся, с длинным вислым носом и черными усами Сталин бренькал на балалайке: «Последний нонешний денечек…»

– Вот гад! – Мишка хотел порвать листовку, потом вдруг раздумал.

– Мы ему покажем!

– Чего покажем? – вывернулся восьмилетний Васька Фука. Прошлым летом на пустыре, за колхозными амбарами, набили трубу порохом, заткнули оба конца соломой и подожгли; солома долго тлела – труба оставалась на месте. Васька выскочил из окопа и начал раздувать еле-еле дымящую солому. Вспышка пороха опалила ему ресницы и брови, спалила клок волос на голове. «Сильно фукнуло», – утирал изнанкой рубахи обоженное лицо бедный Васька. С тех пор и прилипло за ним – Фука.

– Чего, чего покажем?! Расстреляем этого фрица поганого!

– Какого фрица, – не понимал Васька.

– Да Гитлера проклятого, – Мишка расправил смятую листовку, аккуратно свернул и положил в карман. – Одевайтесь, – скомандовал он ребятам. – Пойдем казнить его, недоумка!

Еще не знали, где и как будем казнить Гитлера, но все бросились надевать штаны и сгрудились вокруг Мишки.

План его был таков. Найти доску, нарисовать Гитлера и под Кузьминской кручью «расстреливать». По очереди.

Всем ребячьим гуртом пошли к Коле Козлову – без его помощи и без его самого лютая казнь не состоялась бы. Колька был чуть постарше нас. Рукодельный, как называли его на селе, мог исправить замок, починить ведро и чугунок, в колхозной кузнице был молотобойцем, чинил сохи и телеги, ремонтировал лобогрейки, ковал нам кресала, хорошо рисовал. Как более взрослому из нас, председательница выдала Николаю персональную лошадь и винтовку – стал объездчиком. Чтобы скрасить вечера девчатам, на хлеб у приезжих эвакуированных выменяли «хромку». От дома Николая все увереннее и увереннее звучала гармошка.

На грязной доске Гитлер получился похожим. Хотя и был художник куда степеннее и взрослее нас, а не утерпел: решил вместе с нами идти расправляться с фюрером. И тут вышла заминка. Никто не хотел нести портрет. Отказался даже самый безотказный Васька. Угроза, что его не возьмут с собой, подействовала. Решили, по предложению Коли Козлова, доску вытереть, а под кручей, на месте казни, нарисовать фюрера по-новому.

Горланившие, возбужденные, тронулись от дома Николая. Леху Соленого окликнул дед Егор. Узнав, что идем расстреливать Гитлера, дед утащил Леху во двор.

– Нечего тебе делать с ними, голодранцами. Ишь, стреляльщики! Вот придут немцы, они им головы пооткрутят!

Долго устанавливали под кручей на другом берегу речки необычную мишень. Как владелец винтовки, Николай бил первым. Доска подпрыгнула и упала.

– Ага, слопал! – с гундосиной закричал Васька Фука и, не снимая штанов, бросился через речку устанавливать доску снова. Казалось, что блики речки слепили Гитлера, и он пучил глаза.

Стреляли по очереди, благо патронов у каждого было много. Васька отбежал от доски и после каждого удачного выстрела торжествовал:

– Что, слопал!

Уж очень ему хотелось вмазать в ненавистного Гитлера. У него, как и у большинства ребят, с ним были свои счеты. Да мал еще, восьмой год. Юркий, коренастый, он все время водился с ребятами старше себя. Мы его не обижали, делились огурцами и яблоками, давали на хранение патроны и порох.

Коля Суслик все-таки помог разрешить Фукину беду. Приладил винтовку между камней, прицелился и позвал Ваську:

– Нажми на спусковой крючок.

Или Николай плохо прицелился, или Васька резко дернул при спуске – выстрел был неудачным.

– Ничего, – успокаивал шмыгающего носом Ваську, – его, гада, скоро живого расстреляют.

Увлеченные расправой, не заметили подъехавшей председательницы.

– Так, аники-воины, вот вы где, – Федосья Федоровна спрыгнула с тарантаса. – Живо на тарантас! Я вас ищу по всему селу. Николай, гармошку я взяла, поехали народ собирать. Кулеш уже сварился.

Пока усаживались в председательскую повозку, не заметили, что Васька остался на берегу. Долго рассматривал пробитую во многих местах доску и, наконец, бросил ее в воду. Доска не тонула. Вытащил ее, сел и задумался, как этого живоглота утопить. Подбежал к ветле, сломал сук, надрал лыка, подобрал камень поувесистей, привязал к доске и бросил в воду.

Доска сперва легла плашмя, потом встала на дыбки, повернулась к нам белым лицом Гитлера и с бульканьем ушла под воду.

Васька шмыгнул носом, подтянул штаны и побежал к курагоду: оттуда тянуло аппетитным запахом кулеша и раздавались призывные звуки гармошки. Василий ШИШЛОВ.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.