Отчизны славные сыны. Судьба адмирала

18.08.2004 00:00

Завтра мы отмечаем День Военно-Морского Флота. А сегодня – ровно сто лет со дня рождения выдающегося русского флотоводца Николая Кузнецова. Из его богатой на крутые повороты биографии приведем только два факта. 22 июня 1941 года он – единственный из высших военных чинов – взял на себя ответственность и привел корабли ВМФ в полную боевую готовность, благодаря чему флот успешно отбил первые атаки фашистов, не потеряв при этом ни одного корабля. А в 1944 году Николаю Кузнецову, первому в нашей истории, было присвоено высшее...

Завтра мы отмечаем День Военно-Морского Флота. А сегодня – ровно сто лет со дня рождения выдающегося русского флотоводца Николая Кузнецова.

Из его богатой на крутые повороты биографии приведем только два факта. 22 июня 1941 года он – единственный из высших военных чинов – взял на себя ответственность и привел корабли ВМФ в полную боевую готовность, благодаря чему флот успешно отбил первые атаки фашистов, не потеряв при этом ни одного корабля. А в 1944 году Николаю Кузнецову, первому в нашей истории, было присвоено высшее воинское звание – Адмирал Флота, равное званию Маршала Советского Союза.

Предлагаемые вашему читателей заметки о легендарном военморе написал наш земляк, моряк-подводник, капитан I ранга в отставке Валентин Саунин, лично знавший Кузнецова. В настоящее время Валентин Павлович Саунин преподает историю российского флота курсантам Воронежского морского кадетского корпуса Петра Великого. О Николае Герасимовиче Кузнецове написано немало. Главным образом, о его деятельности в роли флотоводца. В этом качестве у него был серьезный соперник – Сергей Георгиевич Горшков. Тоже имел высший флотский чин адмирала флота Советского Союза, и в роли первого лица на флоте находился вдвое дольше, чем Кузнецов, и флот наш вывел в океан. Чего до него не успел сделать Кузнецов, хотя попытки такие делал дважды – при Сталине и Хрущеве. Почему?

Кузнецов был в числе немногих наркомов, подчинявшихся напрямую Сталину. О том, что Кузнецов лелеял в душе планы выхода советских кораблей за пределы Балтийского и Черноморского проливов, а, тем более, пролива Лаперуза, свидетельствовали его заботы о постройке авианосцев и десантных кораблей. Какое-то время Сталин, который и сам считал себя докой в морских делах, поддерживал молодого наркома.

Кузнецов же всегда оставался верен своему девизу: «Не считаться со своими собственными интересами и опасностью быть снятым с поста, если дело касается принципиальных вопросов». А какой вождь может долго терпеть противоборство ему, общепризнанному «гению»?! Вот «шеф» и решил проучить своего ретивого не в меру подчиненного. Весной 1946 года Сталин по телефону высказал Кузнецову пришедшую ему в голову мысль: а отчего бы и нам, как у американцев, не разделить наши флоты на несколько номерных частей?

Николай Герасимович, уже не впервой ошеломленный неожиданной идеей «шефа», в соответствии с выработанными для себя правилами попросил два дня на обдумывание. Нелепость идеи была очевидна: американцы бороздят океанские просторы, а мы плещемся не дальше Маркизовой Лужи и Финского залива, лишь изредка высовывая нос в Центральную Балтику, которая тоже далеко не океан. Поэтому нарком после «обдумывания» высказался против предложения Сталина, всесторонне аргументировав свое мнение. На совещании Сталин обрушился на Кузнецова с резкой критикой. Кузнецов не выдержал и, как когда-то Жуков, сказал, что, если он не устраивает руководство, он просит его убрать. Сталин ответил: «Когда нужно – уберем».

Это было началом конца. «Убрали» Кузнецова почти год спустя, в феврале 1947 года. И главной причиной была настойчивость Кузнецова в отстаивании необходимых для флота решений. Он, более чем кто-либо в правительстве, представлял себе нужды и потребности флота, был там практически единственным профессионалом, с юных лет служившим на кораблях. Поэтому очень болезненно реагировал на задержки и проволочки: не получив ответа на свои предложения по совершенствованию кораблей из Совмина, он писал в ЦК партии, Молотову, а то и самому Сталину. Сталин, к которому было все труднее достучаться, перепоручал проблему кому-нибудь из ближайшего окружения. Это вызывало с их стороны неудовольствие (опять этот Кузнецов!), а то и некомпетентные решения – лишь бы отделаться. И оставался Кузнецов один на один с самим собой: к «шефу» не пробиться и посоветоваться не с кем.

Чтобы читатель представил себе, какое мужество требовалось Кузнецову в отстаивании интересов флота и моряков, напомню историю так называемого «Дела четырех адмиралов» – 1948 года, а затем и о последствиях для Кузнецова гибели в октябре 1955 года линкора «Новороссийск» в Севастополе.

Год 1945-й был для Николая Герасимовича как бы годом подведения итогов его флотоводческой деятельности. В феврале он был награжден орденом Ленина, затем – орденом Ушакова 1-й степени. 14 сентября ему было присвоено звание Героя Советского Союза. И вот всего лишь через 2 года завертелось нечто подобное «фильму ужасов». Вся эта история была столь нелогична, что участники ее, исполнявшие роли обвиняемых, осознали до конца реальность этого фарса, только когда осужденных повели переодеваться перед отправкой в тюрьму.

Формальным поводом для возбуждения уголовного «дела» против Кузнецова и его заместителей в годы войны – адмиралов Галлера Л.М., Алафузова В.А. и вице-адмирала Степанова Г.А. – было заявление некоего мерзавца по фамилии Алферов из минно-торпедного НИИ о том, что руководство ВМФ, слишком бездумно следуя союзническим обязательствам, передало в 1944 году союзникам чертежи и образец высотной авиационной торпеды. «Процесс» развивался по худшим рецептам 1937-38гг. Не было и намека на презумпцию невиновности: и «суд чести», и заседание Военной коллегии с самого начала шли в чисто обвинительном направлении, с большими нарушениями юридических норм.

Дело слушалось в закрытом заседании, без защиты. Подсудимые не были ознакомлены заранее с заключением экспертов. Показания в пользу подсудимых (а такие мужественные люди находились) не заслушивались. Закон об амнистии в честь Дня Победы о сокращении «срока» вдвое («преступление» было совершено в 1944 году) не применялся. Осужденные (Алафузов и Степанов были осуждены на 10 лет, Галлер – на 4) первые 4 года содержались в одиночных камерах внутренней тюрьмы. И только в 1952 году, когда Кузнецов, вернувшись в кабинет министра, стал интересоваться судьбой своих товарищей, их перевели в общие камеры Бутырской тюрьмы. Кто стоял за этим произволом, нет необходимости уточнять.

Через два месяца после смерти Сталина Алафузов и Степанов были освобождены с восстановлением во всех правах и званиях. Галлер в июле 1950 года скончался в психиатрической больнице МВД СССР. Все трое ушли из жизни в возрасте 65-67 лет. Кузнецов, как самый молодой на момент суда и «не севший» ввиду больших заслуг перед Отечеством, дожил до 70 лет. Первый инфаркт с ним случился в мае 1955-го (в 51 год).

К этому времени Николай Герасимович уже понял, что опять «им недовольны». В письме к жене Вере Николаевне от 20 октября 1955 года из Ялты, где он проходил реабилитацию после инфаркта, Кузнецов писал: «…Дело снова в том же, что никто не находит времени по-деловому переговорить со мной, а между тем чувствую, что мною недовольны. Насколько мне удалось понять, министр (Жуков. – В.С.) хочет иметь нового главкома, но объяснить это желает чем-то серьезным и поэтому скрывает от меня…»

Теперь весьма кстати рассказать о взаимоотношениях двух неординарных людей – Кузнецова и Жукова. Друзьями они никогда не были, но и противника в Кузнецове Жуков узрел только в 1955 году. По-настоящему драматическими их отношения стали с февраля 1955-го, когда по-иезуитски хитрый Булганин буквально столкнул их лбами. В связи с переходом Булганина на пост предсовмина (вместо «антипартийного» Маленкова) министром обороны назначался Жуков. И, хотя решение уже было принято, Булганин «задним ходом» опрашивал мнение маршалов по поводу кандидатуры Жукова. Некоторые высказывались в пользу Василевского, другие – за Жукова. Кузнецов, полагая, что разговор имеет конфиденциальный характер, высказал пожелание: если министром будет Жуков, ему надо впредь быть более объективным по отношению к флоту. Интриган Булганин зачем-то передал Жукову, что «Кузнецов возражает».

При первом же докладе Кузнецова Жуков с нескрываемым наслаждением выразил свое неудовольствие: «Так вы были против моего назначения?». И добавил, что не забудет этого никогда. Пользуясь теплыми отношениями с Хрущевым, Жуков, видимо, определенным образом подготовил того к встречам с Кузнецовым по вопросам кораблестроения. Такая подготовка, если она была, легла на благодатную почву: мнения Кузнецова и Хрущева по вопросам кораблестроения были диаметрально противоположны. Сам Жуков при контактах с Кузнецовым стал беспричинно грубить, явно вызывая его на скандал. Отношение к флотским вопросам стало подчеркнуто пренебрежительным.

Попытка Кузнецова самым корректным образом ввести Жукова в курс флотских вопросов закончилась неудачей, т.к. министр демонстративно зевал, а по прошествии получаса прервал доклад и распорядился оставить документы для последующего изучения. Заболев, Кузнецов отправил Жукову рапорт с просьбой использовать его на менее ответственной работе. Ответа не получил, но и надоедать Жукову не стал. Не хотел создавать впечатление, что не желает служить именно с Жуковым. К октябрю 1955 года до Кузнецова стали доходить разговоры о том, что вопрос о его уходе в принципе решен. «Только не по болезни, а по другим мотивам»…

И «мотив» грянул! В ночь на 29 октября 1955 года на якорной стоянке в Севастополе под линкором «Новороссийск» прогремел мощный взрыв. Через 2 часа 45 минут борьбы за спасение корабля линкор перевернулся и затонул. Погибло 609 человек. Объективно говоря, главком Кузнецов к этой трагедии отношения не имел. Обвинить его можно было только по формальным мотивам: главком, мол, ответствен за все, даже находясь почти полгода до этого на излечении. Эта советская система широко применялась на практике. За больного Кузнецова его обязанности исполнял тот самый адмирал С.Г. Горшков, до этого 4 года командовавший Черноморским флотом – то есть, рассуждая по-советски, вдвойне виновный в происшедшем. Это его воспитанники боролись с поступающей в корпус водой, а, самое главное, убаюкивали командующего В.А. Пархоменко бодрыми докладами о состоянии корабля. Это его система не позволила принять самое простое и надежное решение – посадить корабль на мель. Как же: линкор – и на мели.

Министр обороны Жуков использовал эту ситуацию на все сто. Хотя в докладе правительственной комиссии в адрес Кузнецова не было сказано ни слова, Жуков в своем докладе в ЦК КПСС и в Совмин обвинил руководство ВМФ в неудовлетворительном состоянии, а лично Кузнецова – в неправильной оценке роли флота и в плохой подготовке руководящих кадров. Уточнение Жукова легло в основу постановления Совмина СССР о снятии Кузнецова, а через полтора месяца – и постановления Президиума Верховного Совета и его же Указа о снижении Кузнецова в звании до «вице-адмирала» и увольнении в отставку без права восстановления. Маршал Жуков рассчитался с адмиралом Кузнецовым сполна.

А вот адмирал Горшков, став главкомом, пальцем не шевельнул ради спасения Кузнецова. Хотя сам ему был весьма обязан. В 1938 году, да еще 7 ноября, в праздничный день, в Татарском проливе на три части раскололся новенький эсминец «Решительный». Горшкову, который был командиром эсминца, грозил военный трибунал (а трибунал за такой «праздничный салют» мог и к «высшей мере» приговорить). Однако командующий Тихоокеанским флотом Н.Г. Кузнецов сумел на высшем военном совете доказать невиновность Горшкова и тем спас его от трибунала.

И вот «благодарность»: ни разу за 18 лет опалы Николая Герасимовича Кузнецова (1956-1974) спасенный им Горшков ни словом не обмолвился в поддержку Кузнецова. А помощь требовалась во многом: и в снятии партийного взыскания, о котором Кузнецов узнал только через 12 лет, а из-за этого ему не повышали пенсию Героя, и в допуске к документам о его снятии, и, в конце концов, в использовании его колоссального опыта флотской службы для пользы дела. Вместо этого при прямом участии Горшкова – об этом свидетельствуют факты – Кузнецов был окружен стеной молчания. И в звании Кузнецов был восстановлен (посмертно) только после смерти Горшкова.

Вот перед нами два выдающихся по итогам своей деятельности адмирала, почти ровесники. Но какими разными они были по своей натуре! Н.Г. Кузнецов, став командующим флотом, вызвал однокашника и сказал: «Передай нашим товарищам, что во время службы мы должны соблюдать уставные взаимоотношения, а вне службы оставаться добрыми товарищами…».

С.Г.Горшков, став Главкомом ВМФ, прилетел на Северной флот, где его встретил однокашник адмирал А.Т.Чабаненко. Представившись по форме, комфлота тронул Горшкова за плечо: «Ну что, Серж, пойдем к машине…» – «Я для вас прежде всего Главнокомандующий!» – прошипел Горшков. На крейсере они стояли по разным крыльям мостика.

Горшков обладал умением использовать особенности государственной и партийной системы своего времени – на всех уровнях подчеркивал роль и заботу КПСС. Если надо, мог и пойти на фальсификацию, как это было со стартом ракеты с дизельной подлодки, выданной за атомную в присутствии Хрущева.

А вот у Кузнецова было одно качество, которое почти начисто отсутствовало у Горшкова – это уважительное отношение к людям, к их бытовым нуждам, забота о своих сослуживцах, простота общения с однокашниками, какие бы должности они не занимали.

Поэтому, наверное, все, кто его помнит, называют уважительно Николаем Герасимовичем, а Горшкова зачастую – просто «С.Г.». Валентин Саунин,
капитан I-го ранга в отставке.
© При перепечатке материалов сайта ссылка на Kommuna.ru или издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на Kommuna.ru обязательна.

https://www.communa.ru/obshchestvo/otchizny_slavnye_syny-_sudba_admirala/