Пережитое. День печали и рожденья.

07.08.2007 09:58

Год Иван Дмитриевич Землянских готовился к юбилею трагедии. Обзвонил сверстников. Договорились, что, возможно, крестным ходом, пешком, дойдут до Солдатского. В канун Петрова дня выяснилось: бывшие подростки, пережившие события, начавшиеся 12 июля 1942 года, в мероприятии участвовать не в состоянии – болезни не дают возможности...

Мы проснулись в пять утра, и Иван Дмитриевич произнёс: «Ну вот, в это время в село вошли фашисты, и начались расстрелы…»

Год Иван Дмитриевич ЗЕМЛЯНСКИХ готовился к юбилею трагедии. Обзвонил сверстников, договорились, что, возможно, крестным ходом, пешком, дойдут до Солдатского, где для них начался новый этап испытаний…
В канун Петрова дня выяснилось: бывшие подростки, пережившие события, начавшиеся 12 июля 1942 года, в мероприятии участвовать не в состоянии – обострившиеся болезни не дают возможности даже за порог дома выйти… По скорбным местам отправляемся на машине вдвоём. Жара такая изнурительная, что понимаем – вряд бы и мы выдержали пеший переход. К тому же Иван Дмитриевич сам недавно тяжело перенёс болезнь – и с сосудами что-то происходит, и сердце дало о себе знать…
Ночевали у Виктора, сына старшего брата Михаила, рано ушедшего из жизни. Родной дом Ивана Дмитриевича – через три двора, да только давно уж там нет родных людей… Решаем всё начать с посещения дорогих могил. Едем на кладбище…
Мама – Елена Ефимовна, отец – Дмитрий Кондратьевич… Отец – инвалид детства, чудом остался в живых, когда фашисты «выкашивали» всё мужское население. После спасения семьи он успеет вырыть ей землянку и уйдёт на фронт – «не пригодный к строевой», будет под бомбёжками и артобстрелами подвозить на лошадёнке боеприпасы, продукты…
…Их дом стоял как раз напротив площади, куда захватчики сгоняли население. Так что в оцепление они попали в числе последних, поэтому оказались с краю – прямо рядом с ними, у вишнёвых зарослей, расстреливали мужиков, оказавшихся по ранению дома…
Потом свершилось чудо, от которого все ожидали чуда гораздо большего, – невесть откуда взялись три советских танка. Ураганом метались по Урыву, подминая под себя зазевавшихся мадьяр, неприятельскую технику…
– Они вселили в нас великую надежду. Если три экипажа могли прорваться, то неужто этого не в состоянии сделать армия?!… После войны, в шестидесятые годы, сюда приезжал из Киева бывший командир танка. Доктор наук, большим учёным стал…
– После нас всех погнали к Покровской церкви, – продолжает рассказ Землянских. – До отказа забили храм людьми. Многие погибли в духоте… Мне было восемь лет. За глотком свежего воздуха поднялся на подоконник – и тут же чуть было не нашёл смерть: очередь из автомата буквально рядом прошла…
Утром разделили всех на три группы – женщины, старики, и мы, дети. У матерей детей отнимали даже тех, которые еле умели ходить. Мы, старшие, брали их на руки и шли…
Всех мучила жажда. Над Урывом стояла пыль и такой крик… Даже не крик… Этому нет сравнения. Вот когда гонят стадо баранов, то оно сопровождается блеянием молодняка… Нечто подобное от плача, детского крика стояло в воздухе…
На пыльной дороге валялись почерневшие трупы знакомых тебе односельчан… Пошёл дождь – это было мимолётное счастье. Подставляли фуражки, потом пытались из рубашек выжать хоть немного влаги…
Вскоре все группы смешались в единую массу. И мы, две сестры и брат, нашли свою маму… В Солдатском попали под бомбёжку – несколько человек погибли. А потом опять стали свидетелями расстрелов…
Фашисты опять произвели какую-то «сортировку»… Дальше начались скитания, бескормица… Мама заболела тифом. Мы ходили по дворам и просили милостыню… Выжили. Наверное, из-за страха за нас, наши жизни выжила и мама. Здорово нам помогла тётка Гарпина. Когда мы вернулись в Урыв, то предстала картина, леденящая душу, – снежная целина! Села будто бы и никогда не было. Ни одного уцелевшего дома! И представьте, мамина сестра, Агриппина Ефимовна, вскоре вдруг находит свою… корову!
…И как же все, от мала до велика, стали работать! Все трудились во имя спасения Родины. Работали бесплатно – всё для фронта, всё для победы! Бедность, голод долго преследовали нас. Мне не в чем было идти в десятый класс. Спасла тётя – дала старую фуфайку. До начала пятидесятых не знали вкуса настоящего хлеба – муку добавляли в лебеду…
…Вспомнили ещё один юбилей. Пятьдесят лет назад Иван Дмитриевич начал агрономом работать в одном из целинных совхозов Казахстана. Затем – руководитель «Крыловского», лучшего плодоводческого хозяйства не только Воронежской области, но и СССР. В 80-е годы – начальник областного управления сельского хозяйства. Годы наивысшего рассвета в Воронежской области животноводства, растениеводства, садоводства и овощеводства…
…По дороге в Никольский храм встречаем Веру Кузьминичну Зайцеву, одноклассницу Землянских:
–-Иду поминать убиенных…
Помолчала…
–-А пока иду – поминаю и недавнюю жизнь… Иван Дмитриевич, да ты сам-то хоть веришь, что мы село подняли на голом месте? «Тихий Дон» был одним из лучших колхозов в СССР. Лучше нас, познавших, по чём фунт лиха, никто, наверное, и работать-то не мог… Играючись к лучшей жизни возвращались. И нисколько мне не в тягость была работа доярки… Жить стали, как в городе! Квартиры со всеми удобствами, музей, дом культуры, картинная галерея… Наши портреты приезжали писать лучшие художники…
…Заходим к Ивану Владимировичу ЛИХОДЕДОВУ, бывшему председателю колхоза. Разговорились.
– Петров день – особый день для нашего села, – говорит хозяин.– Люди вошли, и я их с Петровым днём поздравляю, особым днём для нашего села… Пусть понимают, как хотят. Это день печали, день траура, но и… день моего рождения! Мои ровесники не всегда знали свой день рождения. Обычно матери говорили, ориентируясь на церковные праздники, «под Николу родился, около Покрова…» Мне запомнилось, что родился я «под Петров день». Когда оформлял метрики для получения паспорта, меня спросили о дне рождении, я назвал 12 июля… От Петрова дня и далее был четырежды спасён от смерти. Разве это вам не день рождения?!
Мой отец, Владимир Николаевич, в 30-е годы был председателем колхоза. В войну ему доверили организацию партизанского движения… 9 июля при оружии ушёл из села, а 12-го немцы вошли и сразу стали искать нашу семью…
Нашли и погнали нас к площади. Мама и её сестра вели под руки 90-летнюю бабушку Марфу… Немцы требовали ускорить шаг, но бабушка еле передвигала ноги. Тогда один фашист разрядил в неё автоматную очередь и заставил нас чуть ли не бежать…
Тебе, наверное, скажут фамилию той учительницы, но ты не записывай – не надо, чтобы её позор ложился на внуков. Они же где-нибудь живут, им родители хорошее о бабушке рассказывали…
Так вот, эта учительница шла по улице с мадьярами и указывала дома, где живут семьи коммунистов… Заходили – разговор короткий!
Зашли к нам. «Где муж?» – спрашивают. Мама в слёзы. А учительница глянула на меня (я её сына лучший друг был, за одной партой сидели), что-то сказала по-немецки новым хозяевам – и нас оставили в покое…
А с другой учительницей, которая помогала оккупантам, такая смертельная нелепость случилась…
Выволокли во двор фашисты двух мужиков… Разумеется, к стенке! А учительница вступилась за них. Объяснила немцам, что эти двое сбежали из тюрьмы города Боброва – шли специально, чтобы встретиться с немецкими властями, чтобы верой-правдой им служить. А в это время один из стоявших под автоматом упал на колени и стал объяснять носителям «нового порядка», что эта женщина – коммунистка, и муж у неё коммунист… Немцы у своей «помощницы» только уточнили: правда ли то, что она коммунистка? Та пыталась объяснять, что и к чему… Не дослушали – учительница пулю в лоб получила тут же…
Был я и свидетелем проявления величайшего достоинства, подвига, можно сказать…
В Солдатском мадьяр гнался за красавицей-учительницей, которая учила меня в начальных классах… И вдруг она увидела нас, детей, сидящих у церковной ограды… Никогда не забуду: она остановилась и… плюнула в морду подбежавшему мадьяру! Он опешил! Не ожидал такого оборота… Стал приводить себя в порядок, а учительница, не торопясь, пошла от него. Понять не могу: почему он в неё не выстрелил? Почему дальше не погнался за ней?
Еще помню, как по доносу предателей из толпы вывели Наталью Яковлевну Акименко, жену председателя Солдатского сельсовета… Надо было видеть, как она шла на расстрел! Степенной и гордой походкой. Ни слёз, ни крика, ни мольбы о пощаде… Наверное, у неё были дети. Возможно, так красиво на смерть она шла ради них…
В Солдатском вновь стали разбираться с нами, семьей председателя колхоза. Но вдруг, как сговорившись, за нас вступились несколько человек. Они стали доказывать, что наш отец давно уже получил своё – убит. Так зачем же ещё в жертву жену с детьми приносить? Говорили так убедительно, что мы сами поверили – отца нет в живых…
Третий раз от смерти были спасены в Репьёвке… К нам староста подослал человека – будто бы от отца… Мы твердили своё – никакого Лиходедова не знаем и никакого отношения к нему не имеем… Потом, видно, всё-таки навели справки, вновь стали нас искать… Но нас предупредили и помогли спастись от преследования.
После службы в морфлоте и учёбы я вернулся в Урыв. И с 1959 года стал работать в колхозе, затем возглавил хозяйство…
О колхозе «Тихий Дон» узнала вся страна. Не только самые высокие урожаи, надои, но и уровень жизни невиданный! Включили меня в состав делегации, отправившейся в США. В автобусе, по пути в Вашингтон, сопровождающий спросил, есть ли среди членов делегации тот, кто связан с сельским хозяйством: мол, пусть расскажет о своих делах… Я ответил: «За жизнь колхозов всего Советского Союза сказать не могу, а, вот, о своём, пожалуйста».
Начал рассказывать, и вдруг один член нашей делегации кричит: «Отключите микрофон – и так всё прекрасно слышно!» Потом оказалось, что это сопровождавший нас сотрудник из соответствующих органов. Он мне выдал: «Вы в своём уме?! Здесь же всё идёт под запись, а вы этак завирать стали, что теперь с вашей брехнёй непросто придётся расхлёбываться…» Мне только осталось удивиться неподготовленности ответственного товарища. Успокоил его, пригласил в гости и стал продолжать монологи на всех встречах в своём духе…
Кто только у меня не побывал! И из Голландии, и из Германии, и из США, и из Дании, Франции, Бельгии, Финляндии… Я тоже во многих капиталистических странах побывал. Когда капиталисты узнавали, что мы пережили в войну, из какой разрухи вышли, – не верили.
…Сидят два выдающихся подранка военных лет. Под началом одного сельское хозяйство области, когда он был начальником областного управления, выведено в передовые; под началом второго – расцвел колхоз, можно сказать, вышел на международный уровень. Первому «отомстили» за непонимание идей перестройки – пересмотрели пенсию в сторону урезания. Несколько лет судится. Суды признают его правоту, но вновь и вновь продолжают его пускать по новым судебным инстанциям… Если привести здесь получаемые им официальные ответы, то можно убедиться: нет в государстве ни судов праведных, ни совести ни у судей, ни у чиновников…
Второй машет рукой – о пенсии ли горевать, когда отняли у всех гораздо большее… Ничего не нажил себе Лиходедов. А тот, который пришёл за ним, стал беспокоиться о собственном благополучии – построил гараж для комбайна, который он «приватизировал» и собирался перегнать с колхозного двора на свой. Да взял в том гараже внезапно и… умер, оставив нелепый комбайновый гараж не только памятником о себе, но и своеобразным символом эпохи разорительства и грабежа…
– Если бы годы и болезни не выбили нашу гвардию, то ничего бы у лихоимцев не вышло… Разве не примером противостояния злу была работа в колхозе «Дружба» Павловского района Петра Кузьмича Котова?! Приумножил богатство хозяйства! Надои от отечественных коров – выше западных! Здоровье у мужика не выдержало – внезапно рухнул…
– Стараюсь не выходить за порог, – говорит Иван Владимирович, – за 79 лет многое повидал! Но чтобы с оптимизмом доказывали, что ячмень сеять по ячменю выгодно, что селу без коров, свиней, овец, поросят и птицы тоже жить выгодно, что государству выгодно, когда крестьянин без работы и хлещет самогон… Не верю, что это вижу, и что этому никак нельзя противостоять… Как же они не похожи, Петров день 1942 года и Петров день последних лет… Там я лицом к лицу столкнулся со свирепым врагом. Сегодня врага не вижу. Но почему же такая плохая жизнь?