«Славик, слава ты наша»

03.05.2022 16:45

Близкие друзья иначе как Слава его не называли. Лучший кореш, он же Олег Шевченко, дослужившийся в «Коммуне» до замредактора, мог себе позволить окликнуть Вячеслава Лободова и совсем уж по-простецки: «Славка!». Они были земляки-тамбовцы и к тому же ровесники.

Оба вышли из той когорты близких по духу людей, когда по жизни друзья «по понятиям», а в профессии – соперники. Это соперничество носило исключительно созидательный характер: каждый стремился опубликовать в газете такое, чтобы другой ойкнул, восхищаясь и удивляясь написанному собратом. В выигрыше оказывалась газета: на её страницах появлялись статья или очерк явно не однодневки.

Оба – интеллигенты, горожане с классическим литературным образованием. У Шевченко был за плечами Литературный институт. У Лободова – Воронежский университет, филологический факультет. Первый в свободное от газетных дел время сочинял стихи и печатал их в книгах. Второй в такие же временные периоды писал литературоведческие статьи и публиковал их в толстом журнале.

Оба в разное время возглавляли в «Коммуне» отдел сельского хозяйства и публиковали аналитические статьи на тему, почему сельское хозяйство, сколько в него ни вкладывай денежной массы, всё равно не даёт предполагаемо-необходимого результата.

Его читали и профессора, и председатели

Лободов ещё писал очерки о простых колхозниках и деловых людях села, то бишь о председателях. Водил с некоторыми из них дружбу. С тем же, например, председателем из Семилукского района Скляровым, который по определению был хозяйственником. Возглавив в буквальном смысле нищее коллективное хозяйство, первым делом задумался, из чего можно сделать реальные деньги, которые бы пошли на возрождение села, а значит, на подъём его главных отраслей – зернового и молочного производства. Скляров решил, что «лёгкие» деньги можно извлечь из… цветоводства. Построил теплицы и стал выращивать розы, гвоздики, каллы и самолётом всё это благоухание отправлял на Север. В колхозную кассу потекли денежные ручейки. Предприимчивость Склярова вызвала недовольство партийного руководства. Но когда разобрались и всё посчитали, сколько и какую технику удалось приобрести на «цветочные» деньги, как при этом выросла урожайность зерновых и технических культур, какие новостройки появились, то сменили гнев на милость.

Лободов изначально знал всю эту историю, но не безучастно следил за ней. Поддерживал Склярова своими газетными аналитическими вкладками, когда он был в опале, а когда тот вышел из оной, то методично, из статьи в статью, стал показывать всем тем, кто находился в долговой колхозно-совхозной яме, как семилукский председатель выбрался из нищеты и превратил хозяйство в процветающее.

Если собрать все написанные Лободовым очерки-портреты, то могла бы сложиться книга о председательском корпусе под стать той, которая была у известного публициста-аграрника советских времён Георгия Радова.

Да так, собственно, оно и оказалось: в 1993 году Вячеслава Васильевича за книгу «Возможны варианты» первым в Воронежской области удостоили премии Союза журналистов РФ «За нестандартный подход в осмыслении процессов, происходящих в агрокомплексе, и высокий литературный уровень».
По прошествии лет, когда посмертно, в 2006 году, выйдет книга прозы Вячеслава Лободова «Зал ожидания» (собрал её другой друг и коллега по «Коммуне» Олег Столяров), то в предисловии Олег Шевченко напишет: «В «Коммуне» он как-то быстро обрёл свою нишу. Гуманитарий, коренной горожанин, знакомый с сельским хозяйством лишь по нечастым вылазкам на садовый кооперативный надел, Лободов занялся отраслью аграрной экономики, и его обстоятельные, аргументированные публикации уважительно читали и профессора СХИ, и колхозные председатели, и районные управленцы».

Запахи послевоенного детства

Он родился 16 августа 1940 года в Монголии, в городе с труднопроизносимым названием Чойбалсан, в семье военнослужащего. Послевоенное детство прошло на родине родителей – в Тамбове. Улица его поначалу закружила: компания братанов, драки, первая стопка самогонки…

«Да ещё в те годы объявили, после смерти Сталина, амнистию уголовников, – вспоминал Вячеслав Васильевич. – Но, досрочно возвратясь на свободу, далеко не все они порвали с прошлым. На нас, мальчишек, они оказывали большое влияние… Воровские песни, лихие, с надрывом, иногда пронзительные, таинственно-угрожающий язык: «Ты по фене ботаешь?» – за всем этим ощущалась полная риска жизнь, а много ли мальчишке надо для подражания? Правда, отталкивала жестокость по отношению к чужакам и слабым».

Вот эта немотивированная жестокость толпы, скорее всего, и вызвала у Лободова-подростка полное отторжение от уличной шайки. А ещё – приобретённая интеллигентность: «Начиная со второго класса, безобразно много читал: буквально всё, что попадалось под руку, – вспоминал Лободов. – Какое-то обжорство, заглатывание всяческих книг, иначе не назовёшь… Читали при керосиновой лампе и под одеялом с карманным фонариком. Неудивительно, что к пятому классу заработал близорукость».

Продолжал заглатывать книги Вячеслав Васильевич и на моей памяти. Правда, читал теперь уже избирательно, согласно устоявшемуся литературному вкусу. В числе избранных – прежде всего Бунин и Паустовский. Удивительным образом проза великих писателей у Лободова соединялась с его собственными чувствами, переживаниями, с принятием (или непринятием) происходящего в окрестностях его же личной жизни. Так в душе рабочего парня – а начинал он свой трудовой путь столяром на Тамбовской мебельной фабрике №1 – после прочтения рассказа Паустовского «Ручей, где плещется форель» зародилась «светлая тоска». Тоска по тому, о чём поведал писатель. Помню, как уже в зрелом возрасте он ходил по редакции – то к Шевченко, то к Столярову, то ко мне – держал в руках сборник Паустовского и восхищённо говорил: «Послушай, старичок, как удивительно написано: «Пахло укропом, мокрыми заборами, речной сыростью». Это же запахи из моего детства!»

«Золото везде видно»

Ещё одному человеку в «Коммуне» дозволялось называть Лободова не по регламенту, а как «Славик» или «Славка», – Светлане Власовой. Он же обращался к ней не иначе как «маменька». Дело в том, что Лободов пришёл к Власовой в отдел комсомольской жизни в «Молодом коммунаре» совсем ещё не обстрелянным воробьём. Не раз от него слышал, что именно «маменька», то есть Светлана Дмитриевна Власова, сделала из него если не мэтра журналистики, то уж профессионала – точно. Лободов, написав что-то из разряда «нетленки» (его любимое словцо), на проверку нёс «маменьке». И если она изрекала, что, мол, Славик, тут ты не подкачал, не промахнулся, и всё у тебя получилось, у Лободова тут же словно крылья вырастали.

Ещё Вячеслав Васильевич писал заметки в редакционную стенную газету. Вернее, нескончаемый цикл заметок. Главной героиней которых была Надя Казакова, редакционная рассыльная. Она бегала со свёрстанными полосами из типографии к корректорам и дежурному редактору, разносила официальные запросы и свежие номера газеты по инстанциям и на почту, в общем, делала всякую нужную рутинную мелочь.

Лободов придумывал всякие невероятные случаи, которые, по его версии, приключались с Надей Казаковой (ей было почти семьдесят, а звали её все Надей). Она не обижалась. После очередной истории приходила к Лободову в кабинет, садилась напротив, смотрела на него восторженными глазами и вопрошала: «Славик, расскажи, а что там произойдёт со мной дальше?»

– Знаешь, Надя, – отвечал Лободов, – я ещё не придумал, но что-то обязательно случится из ряда вон выходящее, но ты, как всегда, окажешься на высоте.

Казакова умильно улыбалась и заключала: «Не подведи меня, Славик».

...Лободов уже полгода ждал выхода своей книги. А её всё не печатали. В издательстве не было бумаги. Даже самой плохенькой, захудалой, жухло-желтоватой. Вячеслав Васильевич сидел у себя в кабинете и безучастно перебирал шариковые ручки, которых в ящике стола у него набралось видимо-невидимо.

И тут заходит Лёня Коробков (на ту пору редактор книжного издательства) и небрежно вытряхивает из пакета с десяток сборников в мягкой обложке.

– Славик, слава ты наша, – говорит Коробков, – принимай свой труд. Хоть и на газетном срыве напечатано, но сам знаешь, что золото оно… (тут Коробков помедлил), ну, в общем, золото везде видно.

И они обнялись.

Почему-то когда всякий раз вспоминаю о Лободове, то в памяти встаёт фраза: «Славик, слава ты наша…».

Виктор СИЛИН

https://www.communa.ru/obshchestvo/slavik-slava-ty-nasha/