Житейские истории. Яяка

22.07.2009 09:44

Поравнялся я с домом Яяки, глянул на открытые окна, а он стоит перед иконами и крестится и поклоняется, губами двигает – молится. Неужели, Господи, в таком невежестве и в таких грехах можешь Ты сохранить хоть какую-то каплю веры в человеке?

Имя у него было самое обычное и распространённое по всей России – Иван. Но по имени в деревнях люди обращаются при личных встречах. А чаще за глаза, когда нужно бывает о ком-то расспросить, вслед за именем употребляется прозвище, или даже без имени, сразу его употребляют, тогда становится ясно, о ком идёт речь.

Броским и ярким словцом, не всегда обидным, кстати, заменяются и имя, и фамилия. Как правило, о прозвище не говорят как о кличке в нашем понимании, а спрашивают мягко и как-то не обидно – как того или другого по-уличному звать?

Ну а Ивана звали – Яяка. Воспитывал он троих детей, был вдовцом. Почему такое прозвище он носил? Да кто ж его знает, только намёк-то некоторый в этом слове есть.

Трудно одному поднять троих. И стадо пас, и в колхозе работал, всё, что мог, – испытал. Годам к сорока пяти потянуло его в церковь. И зачастил он в соседнее село на службу, своей-то церкви в селе не было – разрушили. А детки-то подрастали, девчонки заневестились – жизнь. Стал Яяка ходить мёртвых отпевать. Дадут ему, сколько надо, за труд – он и доволен: хоть и не велик приработок, да всё - в семью.

Соседи его за божьего человека не считали, видели слабости его духовные, видели и охоту к деньгам. Да и недалёк он был в познании Бога, даже по мнению тех же соседей. Хотя, известно, человеческая мерка - не Божия. Трудно человеку угодить.

Прошло какое-то время, батюшка стал доверять ему больше и больше. Но сердобольные старушки говорили, что нечист Иван на руку. Священник был умный и долго не доверял слухам, но однажды всё же решил проверить Ивана. Так вот, когда служба кончилась, сел он тихонько за ширму в алтаре, а блюдо с деньгами поставил на стол. Иван должен был прибраться в храме, доложить дьякону и ехать домой. Входить в алтарь батюшка не позволял посторонним, и Иван это знал.

Сел батюшка за ширму, а сам думает: упаси, Господи, раба Твоего Ивана от искушения, а меня, грешного, прости за то, что сижу, караулю его! Прости и за тарелку, моей рукой поставленную.

А в зале меж тем слышались звуки уборки, стулья, ведро – всё говорило само за себя. Спустя некоторое время всё стихло. Батюшка подождал, громко выдохнул, будто сам победил искушение. Встал - и тут в щель увидел лицо Ивана. Тот осторожно вошёл в алтарь, внимание его сразу привлекла тарелка, он приблизился к ней. «Стой!» - хотел крикнуть батюшка, но почему-то промолчал. Иван загрёб ладонью мелочь, сыпанул в карман и вышел. «Иван! – выдохнул священник. – Стой, Иван!»

Яяка остановился, лицо его горело, сам он дрожал, как осиновый лист, а взглянуть на батюшку не смел. «Иван, ты согрешил, - сказал батюшка. – Я отлучаю тебя от помощи по храму, но в храм ходи, Иван, грешен ты».

Иван достал из кармана горсть медяков и белых, разжал руку, храм наполнился звоном, будто десятки медных маленьких кинвалов прохохотали в лицо чему-то святому и чистому, что было в его душе.

Он вышел из храма и пошёл домой. На остановку заходить не стал - или не мог, кто знает?

Селяне, дождавшись автобуса, видели Яяку на дороге: шёл он пешком, вытирая слёзы. Люди уж знали, в чём дело. Кто-то шептал: плачет! гляди, плачет!.. Кто-то бурчал: придуривается, заплачет такой, жди!..

Было ли это крушение Веры? Были ли это слёзы? А если были, то о чём? Кто может сказать… Кто знает сердце человеческое и что в нём. Но по селу сложилось мнение: приспособленец Яяка, халявщик. Детям его было тяжело – ведь отец же. Видели они, да иногда и слышали, укор селян – люди не умеют прощать, – мучились, понятное дело. Как ни тяжело детям переносить стыд за родителей, да делать нечего. Время, однако, лечит.

Вначале Яяка старался не показываться на улицу – стыдился. Потом обвыкся, но свои привычки церковные оставил, стал ругаться матом, старался быть во всём похожим на других. Из колхозной фермы для телёнка таскал силос. А люди, что ж, поговорили – и забыли. Только священник из Большого Бора наказывал с людьми приехать. Звал, да Яяка не хотел и всякий раз бранил священника за глаза. А за что, спросить? Может, за то, что грех его открыл, а может – для людей.

Годы шли, дети у него выросли, помогал он им, как мог. Тянул, чтобы всё было, как у людей, значит.

Вот как-то ночью сельповский сторож Валюшин (это по-уличному, а так – Николай) обходил территорию, охраняя кафе и два магазина. Вошёл во двор кафе и, к великому удивлению своему, увидел, что глазок в окне кафе выставлен. Надо сказать, что был он любителем крепких напитков, потому и не испугался - ему это могло показаться. Подошёл ближе – ан нет, точно, глазка нет! Он тихонько, тихонько, да к телефону – звонить в район.

Милиция приехала утром, опросила Валюшина, написали протокол – всё, как надо. Следствие пошло, но никто и не сомневался, что опять не найдут вора, так как ограбление это было не первым. Каково же было удивление селян, когда через месяц «воронок» подъехал к дому Яяки. Вывели его в наручниках, дом закрыли и повезли его в район. Ключи от дома отдали в сельсовет. Село отреагировало по-своему. «Ясно теперь, - говорили бабы, - какой он верующий! Теперь уж понятно». Рассказали батюшке. «Бог ему судья», - только и сказал тот.

Судили Яяку показательным судом в клубе. Не пощадили, не пожалели детей, хоть и выросли они уже. Привезли в клуб в наручниках, как большого преступника. Людей набилось в клуб – тьма. А он, опустив голову, коротко отвечал на вопросы. Тяжело было стоять перед всеми в свете электрических лампочек, когда вокруг столько судей. Поднял он голову однажды, будто ища поддержки, поглядел в зал, да только кто ж такого поддержит?

А дети на судилище не пришли. Так больше ни разу в зал он и не взглянул. В последнем слове сказал коротко: «Вину признаю».

Дали ему шесть лет. Хорошо ещё, не конфисковали имущество, хоть какая-то милость.

Бабулька одна подошла в Бору к священнику: «Батюшка, Иуду-то нашего на шесть годков посадили!..» Посмотрел он на неё, да ничего и не ответил, вышел только вон из храма.

Понемногу село успокоилось и зажило своей привычной жизнью. Всё реже и реже вспоминалось о Яяке, понятное дело – заботы. Годы летели. Но вот однажды ранней весной по деревне прошёл слух: Яяка вернулся. Отсидел полностью свой срок и вернулся.

И действительно, он приехал. Постарел, поседел. Видел я его как-то, поздоровался, а он промолчал. Вторично встретил его у разрушенного дома, поздоровался – молчит. Подошёл, тронул его за плечо, он разогнулся – голубые глаза его выцвели, передних зубов нет. «Здорово, дядь Вань!» Он едва улыбнулся: «А, это ты, не слышу я, значит, совсем, так вот случилось. В тюрьме потерял слух начисто, вот так вот…»

Я покричал ему ещё что-то, да он так и не понял.

Запал он мне в душу: да была ли у него вера, а если была, разве могла она хоть сколько-то остаться в нём после всего этого? В церковь он так и не стал ходить, выпивал, но не так уж, чтоб сильно.

И вот как-то в зиму вечером проходил я по улице. Было уже довольно темно и холодно. Поравнялся я с домом Яяки, глянул на открытые окна, а он стоит перед иконами и крестится и поклоняется, губами двигает – молится. Постоял я немного, посмотрел. А он закончил молитву, протянул руку и выключил свет, потом подошёл к окну и взглянул на улицу, лунный свет слегка озарил его лицо. Увидев меня, Яяка то ли улыбнулся, то ли поморщился, а я, кивнув ему, пошёл своей дорогой.

Неужели, Господи, в таком невежестве и в таких грехах можешь Ты сохранить хоть какую-то каплю веры в человеке?

Неужели искра Твоя не угасла, есть ещё надежда Ивану, мне, да и всей нашей России? Милостив Ты и воистину Господь всех!

Помилуй нас, Господи! Иваны мы, и все до одного – Яяки.