Культура
Анатолий Старухин. «Через просеку в никуда», рассказ-быль
15.06.2005 00:00
Июльская жара в тайге – удушливый смрад болотной гнили, густо настоенный на комарье. Главное, вырваться к речке с открытой ветерку поляной. Так и произошло. Передний реечник топографической бригады, снимавшей карту непролазной местности, Костя-Одноухий – левый «локатор» парня был, похоже, откушен наполовину и огрызок торчал треугольной шляпкой дефектного гриба...
Июльская жара в тайге – удушливый смрад болотной гнили, густо настоенный на комарье. Главное, вырваться к речке с открытой ветерку поляной. Так и произошло. Передний реечник топографической бригады, снимавшей карту непролазной местности, Костя-Одноухий – левый «локатор» парня был, похоже, откушен наполовину и огрызок торчал треугольной шляпкой дефектного гриба – ушел от прибора техника на четверть версты, до предела и блаженно завопил оттуда, мол, стоит на берегу.
Техник Максим взял через оптику нивелира отсчеты с пестрой цифровой рейки и, привычно кинув штатив на плечо, поспешил к Одноухому. Вот и обрывчик, несколько высокий для таежной речки – метра полтора, но Кости здесь не оказалось. Техник нашел свежий колышек, забитый реечником, на него он ставил рейку. Издали прибрел еще один рабочий с рейкой, а с ним и Фадосыч – резервный работяга, пожилой мужичонка, в общем-то вечный сачок весьма смурного происхождения – ни паспорта, ни трудовой книжечки, ну да в экспедициях такого сброда всегда перебор.
– Где этот леший-локатор?.. – ругнулся Федосыч, плюхнувшись на разноцветную траву широко расставленными ногами и доставая из робы смятую сигарету. – Вечно он прячется… Мент есть мент… – и как бы осекся на слове.
Техник сложил ладошки рупором и гулко выдохнул вдаль: «У-гу, У-гу-у…»
Вдруг по маслянистому глянцу черной болотной воды из-за резкого изгиба берега вынырнула лодка. Остроносая, как стерлядь, долбленка. В ней сидел, прямо на днище, здоровенный стриженый парняга годов под тридцать, сноровисто орудуя необычным для этих мест двухлопостным цельным веслом, словно циркач балансировал на высоте шестом. Удлиненное лицо его выделялось чуть искривленным, когда-то сломанным носом и безволосой белой полоской шрама наискосок левой густой брови, да взглядом – нацеленным, сквозным. Мускулы правого предплечья играли синим пятном татуировки.
– Этого, без уха, что ли ищете?.. – почти весело спросил пловец. – С планкой? Встречал, как же… Он той стороной подался…
«Почему ушел один, с чего бы это?.. – подумал Макс. – Не пойму… А мы без реечника куда теперь?.. Да и человека потеряли…»
А лодка с парнем уже скользнула дальше, будто очень спешила, и глянец на реке тут же выровнялся в сплошное зеркало. «Что за лодочник в безлюдном углу? Откуда? На рыбака не похож, а к олимпиадам здесь мускулы не наращивают... Взгляд-то твердый, зацепистый, тело крепкое, не выработавшееся, водкой не иссушенное. Странный человек для здешних мест, где нет почти никакой профессиональной разновидности, – расстроенно размышлял техник. – Домой, однако, надо…» А «дом» бригады размещался в стиснутом срубе мелкой избушки в трех шагах от колонии особого режима. От речки километра три с гаком по просеке, усеянной пнями и волею человека вырвавшейся из древесного частокола густой черникой. Речку пересекли голышом, вброд, привычно. И молча пошли по пням. Что-то не говорилось: не только настроение всем принизил Одноухий, но и каждого вогнал в глухое ожидание.
… В избушке жаркая тишина и никакого следа реечника.. Пока Макс размышлял, тоскливо наблюдая над сварившимся под «грибком» ближайшей угловой вышки «вертухаем», перекладывавшим из руки в руку раскаленный ствол автомата, из ворот колонии к обиталищу топографов неожиданно заковыляла пеньком на крепких корневищах фигура знакомого надзирателя.
– Потеряли дружбана?.. – начал он, вытирая мятой ковшеобразной кепкой липкую влагу с лица. – Не беда, сразу обрадую… Он у начальника нашего, байки рассказывает… Серьезные… Единственный, можно сказать, свидетель. Беда-то в другом: убег у нас нынче один матерый в обед, прямо с лесоповала, на глазах у всех ротозеев, что удивительно… Перескочил просеку в три маха! Это двадцать-то метров, как-никак… А тот чурка на вышке, блин, изголодался – из котелка только хлебать начал, ружье чуть ли не на гвоздь повесил… А беглому-то четвертак отмерян – сидеть да сидеть бы еще по-хорошему-то. Он лет восемь всего-то и отбыл… Ну и шуганул напропалую, нахалом, на дурочка…
– Давай, по порядку. При чем здесь Одноухий-то наш?
– Как же!.. Он на реке встретил. Тот, якобы, рыбака придушить успел, лодкой завладел, на ней и вышел на Одноухого. Стал дорогу спрашивать. А ваш-то – непростой работяга. Он, как чую, в ментовке служил прежде… Тот: куда, дескать, речка впадает? А этот тут же насторожил свое одно ухо: в Каспийское море, говорит, что твоя Волга... Из наших-то дебрей? Лучше бы уж вякнул, что в Ледовитый океан. Ха-ха… Зек-то вскипел сразу и набросился на Одноухого, стал рейку отнимать…
– Зачем ему рейка?.. У него весло есть…
– Что, тоже видели?.. Вот и я – к чему беглому ваши причендалы?.. Это Одноухий, похоже, цену себе набивает – медаль почуял, либо премию… Он, похоже, знает, что почем… Да ладно. Уже опергруппа ушла на поимку, с собаками. Здесь никуда не ускачешь. Здесь, похоже, только мертвого не догнать, блиняра, потому что смысла нет… Ха-ха… Тайга – та же Сахара, только небритая: два шага ступи – и ты в капкане…
Наконец пришел Одноухий. Он выглядел собранно молчаливым и, кажется, гордым, словно только что на Эверест взошел одиночкой. С неким кряхтением пояснил: ждать бригаду было невозможно – сердце само говорило: передо мною отъявленный рецидивист…
… Накануне ночью в четвертом бараке шла большая игра. Иван Корнеев, мужик 29 лет, и по лагерному статусу «мужик», осужденный за двойное умышленное убийство, мог бы париться на нарах еще долго и нудно. Но в ту ночь угораздило, и карта что ли не легла, или… Сначала он проиграл старенькие, но очень близкие ему часы, подаренные мамой еще на воле ему, тогда совсем молодому парнишке, сыночку ко дню рождения… Потом – бушлат и ботинки, три пачки чая из глубокой заначки. Нутром понимал, что игру не переломить уж – есть, что называется, лишний туз в колоде. Но он был одинок, и поднимать хипиш было равнозначно гибели. Его здесь многие уважали и считали авторитетом, но воры, блатняк, шпана недолюбливали, хоть и побаивались: слишком самостоятелен, ни под кем ходить не желает вкрутую. «Мужик», а поднабрался за годы неволи всякого опыта.
Игра катилась под откос. Концовка немилосердная: на кону, по сути дела, стояла его жизнь. Выбор не спасительный: либо ты должен убить надзирателя, или спалить зону, а коль нет – занять место у параши в роли падшего до позорнейшей кликухи «петуха». «Сломали все же, суки, указали место…» – пульсировала мысль. Правда, был еще единственный выход – совершить побег. Для энтузиазма зеков, уставших от однообразия дохлой жизни, ради кровавой, смертной для них сенсации. Он почти равнодушно смотрел на пальцы напарников по игре – в жирных синих перстнях, самых дешевых в мире… Душа ныла, стало совсем муторно, однако лицо окаменело, обозначив шарики желваков на скулах: «Побегу!..» Вожак одобрительно кивнул: «Давай, Ванек, не к параше же…»
Утром конвоиры, как обычно, долго куражились над зеками, что пытались устроиться на днище кузова машины: «Сесть!.. Встать!.. Сесть.. Встать!..» Заключенные обязаны прилипнуть к днищу так, чтобы в раздвинутых ногах одного, плотно к нему торчал другой, передний. Лишь так получалась сцепка, как бы все повязаны друг с другом и уже никто не ухитрится выпрыгнуть на ходу за борт. Конвоиры наизготовке у кабины, за деревянным ограждением. Грузовики тронулись, наконец, по лежневке – дороге из отесанных бревен, настланных на жидкую болотистую почву двумя неровными шпалерами-змейками, только под колесами…
На лесоповале Иван Корнеев сегодня не напрягался, берег силы. Урки с любопытством хитрых и кровожадных зверьков внимательно наблюдали за каждым его движением. Движением жертвы. Удрать из квадрата лесоповала не просто, он охвачен наголо прочищенной двадцатиметровой просекой, но главное – бессмысленно бежать, потому что некуда. Естественно, по периметру вышки. Вот на ближнюю начал взбираться солдат в засаленной, темной от пота гимнастерке с термосами в руках. Вот он налил в котелок борщ. Вот охранник поставил автомат в угол и взял ложку... Ложка движется к раскрытому рту...
Иван подошел к крайней могучей лиственнице. Обнял ее, вбирая в себя силу дерева и земли, передающуюся по корням. Впереди два десятка необычайно длинных метров… Сердце стучит, как некогда стучал движок пускача на его тракторе, на котором он пахал жирный воронежский чернозем окрест родного села под Бобровом, где уже старенькая мать давно и безнадежно оплакивает его целых восемь годков… Охранник на вышке судорожно замахал ложкой – обжегся!.. Иван зверем оттолкнулся от плоского в трещинах пня и сделал пружинный прыжок, как девятиклассником на соревнованиях в Боброве, когда отвоевал первое место… Уже хлещут по лицу ветки подлеска иной, нетронутой тайги за просекой. Послевременный хлопок выстрела, второй… Иван не ощутил даже свиста пуль…
И начался бег. Ошалелый, лосиный бег со сплошными барьерами через поваленные, висящие в воздухе деревья, ямы с тухлой водой, наполненные червями… Тайга, ничего не понимая, приняла его в свое лоно, как очередного, кем-то напуганного своего жителя… Если бы можно было вот так, пружинисто отталкиваясь о твердь, лететь хоть тысячу километров!.. Но человек не птица. И вот он бежит, может, пять километров, может, все десять. Сквозь деревья миражом блеснула кривая сабля реки. Корнеев перевел дух и сразу пришла на память родимая река Битюг. А если вынесет все же, на неслыханное счастье?.. Может так случается все же – редко-редко?..
Уже спокойный, удаленный от погони, он спустился к ласковой и тоже бегущей куда-то воде… Увидел свое лицо в ее тихом плоском обличье – лицо большого, зрелого и вполне привлекательного мужчины в расцвете лет. Вдруг слева – вспелеск-шлепок. Рыбак, едва возвышаясь над лодкой, вышвырнул из плотных слоев под глянцевой пленкой воды красноперку. Старик уж, седой… Иван расчетливо и бесшумно двинулся к нему. Без слов взял его сзади за дряблые связки между шеей и плечевыми суставами и легко поднял старика в воздух. Отпустил в тину перед обрывчиком. Прыгнул в лодку, коротким усилием столкнул ее длиннющим сплошным веслом, выдернув нос лодки из тины. Поплыл. Куда? А кто его знает… Все малые реки впадают в большие. И в большом пространстве легче пропасть-раствориться, потому что там много людей.
Плыл всего-то с четверть часа. На левом берегу вырос человек. Нездешний – с полосатой рейкой в руке и при внимательном рассмотрении на его голове не хватало пол-уха. «Наваждение? Что-то не то со мной происходит, Господи… – подумал беглец. – Это лицо я уже видел в прошлой жизни. Это…»
И он живо вспомнил все, как было не по следственному делу. Танцы в клубе – дискотека. Он отплясывает с законной своей девчонкой, самой красивой в деревне, той, что сама с неисточимой надеждой в бездонной глубине зеленоватых зрачков всегда смотрела на него, постоянно отыскивая Ивана, в какой бы кампании он ни затерялся. И он понимал, что назревает нечто серьезное, заставляющее думать только об одном, ощутимо биться сердце, пойманной в теплые руки птахой. В такие минуты он был очень счастлив и полон лучших чувств.
А вскоре, за клубом, в мелком ночном дожде, местный милиционер, лопоухий Костя, почти одноклассник, и еще его братан, тоже милиционер из райцентра, а с ними рядом крутился пьяница-бомж, Федосычем, кажется, звали, вечный друг ментов и поставщик информации о самогонщиках, кто-то еще тут… – напирают на него. «Ты с кем обжимаешься, Ваня? Это моя баба!..» – кричит райцентровский сержант. Из кармана пиджака с мокрым высверком выхвачен пистолет. Прямым и выверенным ударом он бьет тракториста Ваню Корнеева в зубы. Иван валяется в грязи. Его пинают. Тракторист собрался с мыслью и резко подкосил ногой сержанта. Пистолет плюхнулся в грязь у головы Ивана. Выстрел… еще выстрел… Тот, что бил по зубам, хватается за грудь и осядает… валится и второй…
Когда его, скованного колечками наручников, вталкивали в «УАЗик», над ним склонилось лицо Кости: «На власть поднял руку, поганец!..» – рыдал он вперемешку с руганью и еще раз двинул в лицо. Но лицо, напружиненное спиной, резко приблизилось вперед и прилипло к щеке Кости. Иван ухватил зубами оттопыренное ухо. Во рту осела какая-то мягкая жвачка, и сразу – хрящ, перерубленный зубами. Появился привкус влаги, солонее пота самого тракториста… Суд был скорым. Зверски убиты выстрелами из захваченного преступником табельного оружия представитель правопорядка и безработный, якобы случайно оказавшийся рядом, физическая травма нанесена еще одному милиционеру, оставшемуся без уха…
Все было безнадежно, зачем ворошить. Девятнадцатилетний парень уже не вышел на свободу. А девчонка, спустя полтора года вышла… замуж. Мать Ивана сходила с ума в непредвиденном ею отчаянии. Но кто поймет это отчаяние…
– Ты, землячок?.. Чего ж так низко опустился? Даже не полковник… – выдавил Иван.
Он не знал, что после суда не стало в селе житья Косте, прозванному Одноухим. Всколыхнулись дружки Корнеева и заявили Одноухому, что никогда не простят. Костя в присест собрал монатки, а вместе с ним увязался и свидетель-бомж Федосыч – кого, кроме опекуна и защитника, снабжать информацией, да и сам испытывал общественное давление. Пошли-поехали дружками куда глаза глядят, пока не определились в экспедицию, где обычно из-за дефицита кадров не спрашивают ни рода, ни племени нанимающихся.
Иван стиснул конец рейки, погруженной в ил, но Костя рывком выдернул ее скользкий конец из руки. Костя быстро исчез в тайге, как мгновенно исчезают в ней тени, когда окончательно уходит солнце. А солнце над тайгой всегда заблудившееся. Обитатели тайги – ни звери, ни редкие люди – никогда не знают, откуда светило взошло и где оно падает к вечеру, за какой покатой кромкой земного шара, потому что в тайге нет горизонта.
… Вот и сию минуту Корнеев плыл, не зная куда. Он греб попеременно – справа и слева, захватывая как можно больше воды – и летел стрелой, как на гонках, но подлая река, река равнинной поверхности, почти без минусовых отметок, то продвигалась вперед, то вдруг предательской петлей изворачивалась назад… Погоня же шла прямо, с упреждением, наперерез…
Он услышал отдаленный лай собак и все понял – рекой не уйти. Выпрыгнул на берег, оттолкнув ногой лодку по течению и, немного отдохнувший, бросился в бурелом, ринулся, придерживаясь общего направления реки. Лай не прекращался. «Значит, не уйти, – полыхнула мысль на экране задерганного сознания… Он прибавил в бегущем шаге донельзя. Лай пропал. Пот оплавил лицо густой пленкой, в ногах отозвались судороги, дыхание, как из скачанной до предела тракторной камеры, издавало последние шипящие звуки. «Не дамся, ах жизнь, что такое жизнь, это и радостный, и мерзостный миг, это несправедливость, кем-то созданная, продиктованная…»
Овчарочий лай возник совсем близко, как звон будильника, когда очень не хочется просыпаться. Судороги спаяли суставы ног тягуче наплывающим оловом. Сердце… Сердцем стал весь организм. И он уже не слушался… Лишь предсмертной, невыразимой болью сопровождал каждый шаг…
Знал ли он вчера, принимая решение, чем закончится этот собачий гон? Он тогда соображал лишь болезненно, отрывочно, секундами – зло: «А все равно ведь жизни-то, считай, не получилось… Одним боком она меня коснулась. Острым, как нож… Этот нож никуда не денется и завтра. Меня подстрелят словно рябчика. И в покосившейся комнатухе матери точь-в-точь в данный момент, наверное, упадет со стены рамка с моей еще школьной фоткой, и разлетится на мелкие треугольнички стекло… У матери в предчувствии займется сердце.
«Прости, мама, еще раз прости, последний раз прощевай, тебе уж никогда больше не придется меня прощать!.. Здесь жизнь совсем иная и с ней расставаться не так жалко, как где-нибудь на свежевспаханном поле, либо во дворе дома, где топится баня и сидят под лопухами разомлевшие куры. Здесь никому и никого, и ничего не жалко… Она, случается, дерьмовее и дешевле такой же дерьмовой пайки. Здесь сознание человека заужено, будто горлышко у пузатой бутылки: есть я, нету меня – какая разница?.. Но сердце-то есть и оно все равно ноет… Душе очень хочется другой жизни, но никто ее мне уже не даст. Прости, мама. У моей рысиной дорожки нет благодатного людного конца. Той, зеленоглазой, ничего не говори: пусть рожает детей спокойно… вот и мне в народе уж потребовалась замена…»
Ни лепесток, ни иголочка не дрогнули – тайга словно затихла в напряжении, подобралась…
Раздался выстрел. Как там, в начале побега – никакого ощутимого полета пули! Корнеев замер на тягучую соразмерность времени, чтобы еще послушать…
В этот кратчайший отрезок жизни его сердце отозвалось никогда ранее не ведомым, неким болезненно сладостным, лекарственным уколом. Его сознание лишь на время полета пули, просверлившей густой и пахучий липкий воздух на полсотни метров, высветило одинокое дымчатое пятно солнца над поднебесными вершинами, обласкавшее до золотого мерцания чешуйчатые тела сосен; светило тут же странно раздвоилось, превратившись в отдаленные и нечеткие глаза удивительного малахитового цвета, родимые, зовущие в тоске глаза, но уже почти незнакомые.
Однако вот этого ему уже не дано было восстановить в неудержимо распадающейся памяти: «Ты будешь любить меня, Ваня, всю свою жизнь? Жизнь, она ведь долгая, – шептала девочка. – Ты для меня милее солнечного света, а он ведь теплит, греет нас, пока живем». «И во мне этого света для тебя на всю бесконечность хватит», – шептал он. Какова же бесконечность в предначертанной судьбе, они оба не знали. Она существовала отдельно от них. Все это теперь словно в книжном прошлом, за панорамой последнего для него таежного безразмерного пространства, вовсе не склонного к сочувствиям, часто попросту молчаливо-жестокого.
Это был второй выстрел. Он уже не слышал, как над ним галдели и матерились люди и разрывались в запальном и удовлетворенном хрипе собаки…
… А в избушке надзиратель говорил Максиму:
– Не уходят, никогда… А как его, к примеру, дотащить из тайги до лагеря? Э-э… не знаешь. А если километров сорок нехоженых? Отрезают руку, к примеру… характерную. Чтоб наколки были – они и в деле отражены. Руку и принесут… легче все же. Совпадут приметы – спишут труп. Тебе – отпуск к маме… Ну жизнь такая, техник, чего посмурнел? Если б ты знал, кто сидит здесь… Пару месяцев назад один родную сестру изнасиловал в комнате свиданий… Последние сволочи, техник…
Но Максим уже не слышал гостя из зоны, хотя тот продолжал бубнить, его мысли были отягощены уже с первых слов: «Как это отрубить руку, ногу?.. Ведь все же человек, почти как все, хоть и лишен многих прав судом... Разве это не глумление, не самовольный шаг через закон?..»
Он вспомнил, как в далеком детстве, еще в его вдали заглохшей деревне, один из родственников тоже не вернулся с севера и деревенские шопотом передавали друг другу, что он якобы сбежал из заключения и прячется где-то близко от дома. Позже стали повторять, мол, убег в лютую морозную зиму, да и застыл где-то в тайге между сосной и медвежьей берлогой… Сейчас Максим явственно представил себе скукоженного недвижного человека в телогрейке на рыбьем меху, чупленького, сидящего у корневищ, которого уже не могли разбудить сухие выстрелы лопающихся на пятидесятиградусном морозе могучих сосен и лиственниц…
«Наверное, ему просто отломили мерзлую руку, затем выкрутили в суставе? Так даже проще… Лучше не думать об этом…»
Утром реечник Одноухий собрал всякие обноски и заявил, что увольняется – пора домой, в родную деревню черноземную. Теперь, мол, там, узнав о смерти Корнеева, малость успокоятся, хотя бы потому, что уже ничего не вернешь, не изменишь, да и ответчиков всяких искать поздно, бесполезно. Ему поддакнул одобрительно Федосыч и тоже взялся за свой тощий рюкзачок: «Пора, в самом деле…» Не стало человека, не стало проблем…
Бригада экспедиции рассыпалась, словно нелепое строеньице из песка, как всякое неоднородное сообщество, которое держится до первого испытания мрачными сюрпризами быта, прервалась важная работа по составлению карты местности из-за какого-то неизвестного зека-беглеца, которому накануне не повезло в смертельно рискованной, нечестной игре… На расщепленной молнией сушине над неспешной таежной речкой разнаряженный красавчик-дятел кому-то упорно телеграфировал о печальном событии в его пропащей глуши… Анатолий СТАРУХИН.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
