Культура
Дорога к слову. Сегодня исполняется 80 лет поэту Егору Исаеву
09.09.2006 00:00
Надо было ехать в Коршево. Надо – и все тут! Коршево – село знатное. Его одним махом не одолеешь. Дороги – одни страдания. «Где тут родовое поместье Егора Исаева?» – спрашиваем у первых встречных. «Избушка, что ли? – переспрашивает встречный-поперечный. – Поет который?» И начинает путано объяснять. И только Ромка Трофимов расставил все по местам: «Да вы ж почти до дома Исаевых и доехали. Чуток вдоль...
ДОРОГА К СЛОВУ
2 мая исполняется 80 лет выдающемуся русскому поэту
земляку воронежцев
Егору ИСАЕВУ
«Сократ. Оказалось, нельзя творить стихи при помощи разума. Оказалось, поэты летают. И только тогда приносят свои песни, собранные в садах и рощах муз. Поэт – это существо легкое, крылатое и безумное. И творить он может только когда сделается исступленным, вдохновенным».
Эдвард Радзинский, «Беседы с Сократом»
Надо было ехать в Коршево!
Не знаю, что уж так меня толкало в дорогу. Надо – и все тут!
Еще не засверкали сусальным золотом придорожные лесополосы, не зарделись горькие кисти рябин. Но благополучно миновал Ильин день, и тотчас по утрам словно сквозняк прошел по закоулкам, повеяло в воздухе прохладой. Вода в Дону потемнела и выстыла. Так осень подавала первые знаки.
Коршево – село знатное!
Его одним махом не одолеешь!
Дороги, как и везде у нас, – одни страдания. Трясешься в «Жигулях», подскакиваешь с кочки на кочку: того и гляди, язык прикусишь.
– Где тут родовое поместье Егора Исаева? – спрашиваем у первых встречных.
– Избушка, что ли? – переспрашивает встречный-поперечный. – Поэта которая?
И начинает путано объяснять.
Мы соглашаемся, делаем вид, что все поняли, и едем дальше по селу, длинному-предлинному, растянувшемуся аж на семь километров вдоль Битюга.
И только семиклассник (теперь он, наверное, девятый заканчивает) Ромка Трофимов, паренек не по возрасту крепкий, по-мужичьи ладно сбитый, случайно вышедший за ворота, расставил все по местам:
– Да вы ж почти до дома Исаевых и доехали, – объяснял он нам, непонятливым. – Чуток вдоль нашего порядка проедете, а там и увидите хатку в два оконца. Правда, окошки закрыты-забиты. И хатка заросла бурьяном.
Улица Первомайская.
Улица широкая, немощенная, от дождей и солнца земля пересохшая, превратившаяся в настоящий такыр.
И всплыло в памяти давно читанное-слышанное от Егора Александровича Исаева: «Из всех окон на земле, в которые я когда-либо смотрел, у меня, я считаю, три самых больших, самых главных окна. Первое – это окно моего старого деревянного дома, там, в Коршеве, у пяти тополей. Это окно моего детства, моей юности. Поэтому оно такое большое».
– А тополя-то попилили. Давеча как-то… Зимой задуло, заветрило, того и гляди попадают. Хоть и здоровенные вымахали, а от старости хлипкие стали, трухлявые.
Рассказывала нам Тамара Зенкова – соседка Исаевых.
Огороды их одна межа делит.
– Матушка у Ёрика, – говорит она, присев на сваленный тополь, и тут же поправляется, – у Ягора Ляксаныча – золото была, а не человек. Да уж хозяйка – каких поискать, во всем у нее лад был. А еще певунья была, каких тоже не сыщешь. Поэт наш в нее голосом вышел. Когда-никогда наведается, мы в садочку сядем, графинчик поставим, а Ёрик что-нибудь запоет. Мужик он дельный, мать-отца почитал дюже…
Листаю свои записи, нахожу исаевское: «Мать в муках своих рожает человека, живет постоянной заботой о нем, растит его тело и душу. Она – вершина любви, мать, улыбка семейного очага, символ добра, красоты, прикосновения ласки… Отец – основа, базис семейного благополучия. Он строит дом, кормит, одевает, обувает семью, а при случае безоговорочно становится на ее защиту».
– Да вы в садик-то гляньте, – говорит нам соседка Тамара Зенкова, двадцать пять лет проработавшая свинаркой, когда еще колхоз был. – Яблоки созрели, оземь как шваркнут, я ночью аж вздрогну. Крупные яблоки!
Вот оно, оказывается, какое родовое гнездо поэта:
Дом в два окна на улицу,
Дом в два окна во двор.
Блеклые бельма-ставни –
Не пропускают свет.
Там он стоит, на заставе
Прожитых мною лет.
Там он живет, родимый,
Памятью старика…
На тырле, или как у них еще говаривали, возле чурок, где лежали сложенные на зиму колотые чурбачки, они и собирались.
– Я чуток Егора постарше был, – вспоминал Николая Петрович Коротков, учитель и многолетний директор Коршевской школы, человек по всем статьям знатный. Одно то, что еще до войны поступил на филфак МГУ, многое говорит. – Дружили наши отцы. Егоров Александр Андреевич, в школе учительствовал, а мой – плотничал в колхозе. Бывало сойдемся на гулянку – Мишка Свиридов, его семью раскулачили, – на мандолине играет, Егор – на балалайке. Мастак он был и частушки петь. Уж и не знаю, сам ли сочинял или от кого слышал.
Шли на Битюг. Места здесь красивые. Но и не безопасные. Чего один Васькин угол на реке значит! Сколько о нем жутко-мрачных поверий до сих пор ходит. Говаривали, что и конюх Васька здесь утонул, и целый табун лошадей пошел ко дну. Поди пойми теперь, где правда, а где вымысел.
Егор – отчаянный. Никаких он речных «черных омутов» не признавал, дневал и ночевал на реке.
– Парубок видный, – это уже вспоминает Вера Петровна, жена Короткова, – жених завидный. Много девок о нем посохло.
Только вот женихаться ему долго не пришлось.
Исаев не раз признавался, что дневников и записных книжек он никогда не вел и не ведет. Единственная его подмога и надежда – память. И она его никогда не подводила. Цепкая, с массой деталей, за которыми всплывает давно ушедшее время: «Из прошедших новогодий самым, пожалуй, памятным для меня остается новогодье с 41-го на 42-й. Оно и понятно: почти все лето было летом страшного огня, летом беспощадно бьющего, бреющего с крыла, таранящего железа. Самого кровавого, самого убойного за все времена… Что и говорить, страшное было лето, страшная была осень».
Через тридцать пять лет после войны Исаев напишет небольшой очерк «Дорога к слову», в котором он попытается объяснить – прежде всего самому себе, – откуда пошла у него эта тяга к слову: «С войны все началось. Помню, молодые мужики, а вслед за ними и немолодые, все до единого ушли на фронт. Туда же ушли и все здоровые, годные лошади и трактора ушли, что поновей. И вся наша кривая проселочная дорога, по которой они ушли, тоже как будто напряглась-спрямилась: вот она – война!»
В конце осени сорок второго композитор Массалитинов и певица Мордасова стали собирать хор. Со всей округи – из Таловского, Бутурлиновского, Бобровского районов – потянулись в Анну певцы и плясуны. Звала Мордасова и Исаева. Очень звала, уговаривала.
– Я даже сначала загорелся, – рассказывал мне Егор Александрович. – Это же мое – спеть, вприпляску пойти, что-то там изобразить, частушку отчебучить. А потом, как подумал, так мои ж годки на фронте, а я тут что ли песни петь буду? Нет – никакой хор мне не нужен. Только на фронт. Как же без меня?
Так и пошло, и поехало:
– По вагонам!.. –
Вдоль вагонов
Голос подан.
Сталь гудит.
Перегон за перегоном
Запад севером глядит.
Очень быстро пришло понимание, что война не прогулка, а тяжкий труд, где смерть так же привычна и каждодневна, как само течение жизни:
…Едем.
Шутки-прибаутки…
Но уже на третий день
Голоса все глуше, тише.
Вздох тревожней,
Строже взгляд.
Фронт все ближе,
ближе,
ближе…
Руки ищут автомат.
Эти строки написаны Исаевым через два года после войны. Ему двадцать один год, но какое взросление, какой совершился огромный душевный переворот:
Уезжал в семнадцать –
Провожала мать.
А вернулся, братцы,
В полных двадцать пять.
Уезжал с ребятами –
Выхожу один.
Завершилась ратная
Служба, гражданин.
Никого на станции.
Редкие столбы.
Двадцать верст – дистанция
До родной избы…
– У нас в Коршево чуть ли не каждый был поэтом, – не устает повторять Исаев. Он разумеет, что земляки у него к слову чуткие: что прибаутку тут же выдать, что рифмованную строчку, что прозвище кому придумать – как припечатать.
Эту же историю я и от самого Исаева слышал, и читал в книгах о нем.
Как-то после войны в Австрии он попал на стрельбище. В поэме «Суд памяти» он так опишет:
Здесь только гильзовая жесть –
Вразброс,
Не сосчитать.
Не счесть и тех парней,
Что здесь
Учились убивать.
Их было много,
Молодых,
В шинелях и в броне.
Вели,
Развертывали их
В тот год – лицом к войне.
На высоких откосах пулезаградительного вала стрельбища он увидел, как люди в жалких лохмотьях, с горестными лицами собирали пули. Их было здесь так много – всех калибров и систем, начиная со старинных мушкетов, – что пули гребли совковой лопатой. Так добывали свинец. Тот самый
пустырь, пустырь…
Здесь нет могил,
Но здесь начало их.
И солдат, видевший на войне смерть лицом к лицу, был потрясен картиной. Об этом случае Егор Исаев рассказал писателю Паустовскому. Тот выслушал его и ответил: «Молодой человек, вы нашли главный философский ключ войны. От любой войны. Пишите повесть, роман. Поэзии вряд ли под силу поднять такую глыбу».
Он написал поэмы – «Суд памяти» и «Даль памяти».
Исаев размышляет:
– Есть календарь – не только числа. Есть календарь образа. Он гораздо медленнее остывает в сердце и дальше противостоит забвению. Я бы назвал его, этот календарь, календарем живой памяти. Дед мой, помню, рассказывал мне про свое нелегкое житье на пересменке двух столетий – XIX и ХХ. Рассказывал о крестьянских волнениях 1905 года – про то, как по ночам в степи жгли усадьбы; рассказывал о двух войнах – о Японской и Первой мировой, на которых он, забитый солдатик, сперва на сопках Маньчжурии, а потом в топких трясинах Мазурских болот по-пластунски проползал лучшие свои годы. Прошло время, а потом я рассказывал своим сыновьям, внуку Егору, как воевал. Вот так он и тянется из поколения в поколение календарь памяти. А память не только опорная часть нашего сознания, но и его движущая сила.
Исаев живет в Переделкино. Здесь ему вольготнее: сосны, чистый воздух, тишина.
Дача досталась от Мариэтты Сергеевны Шагинян. Сосед же по даче прозаик Владимир Карпов. Тот самый Карпов, Герой Советского Союза, бывший командир полка, что написал трилогию «Маршал Жуков». Он рассказывает:
– Биографии с Егором у нас во многом соприкасаются. Мы оба участники войны, учились и окончили почти одновременно Литинститут. Позднее были секретарями Союза писателей СССР и пять лет общались чуть ли не ежедневно. Егор руководил всеми поэтическими делами и кадрами Союза писателей. Был он (не только в стихах, но и в работе) горяч, вспыльчив и громкоголос.
На поэтическом направлении Исаев твердо держал бразды правления в своих руках, чем очень облегчал мне жизнь как первому секретарю. Стихи Егора Александровича воспринимаю на слух, когда он сам читает, не так, как стихи других поэтов. У других я сразу улавливаю смысл, рифмы, тонкости формы. У Исаева же все это не ощущаю сразу: сначала он оглушает, будоражит, взвивает куда-то вверх, возникает полное ощущение взлета, а в выси не парение, а что-то вроде фигур высшего пилотажа. От его обжигающей экспрессии, громового голоса, энергичных жестов, горящих глаз со мной происходит что-то совершенно непонятное – охватывает предчувствие: вот-вот сейчас случится уже совсем что-то непредсказуемое! Я не успеваю осознать его глубокие, подчас парадоксальные философские мысли и неслыханный ранее метафорический напор, взрывы образов и эпитетов! По манере чтения, захвата аудитории Исаев в чем-то похож на Маяковского. Ритмика же у него своя собственная, исаевская!
С места на место перекладываю листочки, блокноты, попадается даже обертка от печенья, где на обороте нацарапана моей рукой, но принадлежащая Исаеву фраза: «Литературный образ порой сильнее голого факта». Все эти бумажечки-блокноты накопились за последнее десятилетие, на них и записаны беседы с Исаевым.
Старался никогда его не прерывать. Боялся нарушить монолог-картину. Вот такую, например: «Приеду в Коршево. Сам еду, а угощаловки боюсь. Это когда тебя начальство угощает. Мать жива. На пороге встретит. Передохну чуток, и надо идти в огород, картошку убирать. Осень – глядишь, дожди засентябрят. «Героя Труда сапоги резиновые в сенцах ждут», – скажет с улыбкой мать вдогонку. Зайду по пути в мастерскую. Там токарем Санька Жидков, вместе с ним по девкам бегал. Хонов – бригадиром был, он орден за свою работу получил. Зашел, поздравил его. Он мне: «Орден надевать не стану. Чего им людям глаза мозолить. А то подумают, что я возгордился. Лучше его в сундук спрячу». Мужик наш русский – великий философ. Писателя из меня выгнать можно, а вот мужика – никогда. Мне уже о-го-го сколько годков, а мальчишка из меня не уходит, хотя я его и гоню. Осень – она не ослепляет, поэтому поэты так ее и любят. Хочешь, прочитаю?
Ничего веселого, –
Так скажу я вам.
Седина – на голову,
Желтый лист – к ногам.
Так-то вот. И все ж таки
Горе – не беда:
Шесть десятков с хвостиком –
В самый раз года.
Не предел усталости:
Осень – не зима…
Не ходи за старостью –
Подойдет сама.
Эти строки написал в восемьдесят восьмом. Вот считай, сколько мне тогда было. Верно – шестьдесят два. Сейчас – поболе будет.
…Ну, дак вот, натяну резиновые сапоги, возьму лопату в руки и – в поле. Люблю наши поля. Простор какой, дух захватывает! Поля никогда не постареют. Все стареют – люди, деревни, города… А поля – нет. Потому что поле – это чернозем. Значит – жизнь! Песчинки не сцеплены, вот и рассыпаются в пух и прах. А в почве существуют взаимодействие и взаимозависимость, то есть великая несвобода. Абсолютная свобода и есть смерть.
Как с полей откочует последняя вьюга,
Чернозем закипит, запарует под плугом.
И проклюнутся первые, зябкие всходы…
В эту пору как раз своенравна погода,
Еще север ночами грозится набегом,
Облака еще пахнут нестаящим снегом.
В эту пору как раз зацветают веснушки,
Еще стайками бродят девчонки-подружки
И еще не расходятся в полночь попарно,
Потому что еще не решительны парни.
Но, глядишь, понемножку трехрядка-гармошка
И сведет-разведет по дорожкам, по стежкам,
А сама отойдет, замолчит под горою,
Будто дверь за собой потихоньку закроет
И на зорьке уснет, не снимая рубашки,
Дескать, все остальное пройдет без промашки.
Все, как надо, пойдет по родному простору…
Я один.
Я молчу.
Я люблю эту пору.
Вот ты бросил в почву зерно – оно проросло. Красивый цветок появился.
Значит, Красота.
– Зачем красота? – спрашивают.
– Для души! – отвечаю.
Великое чувство любви приходит через Красоту. Самые же чистые и возвышенные чувства – в страданиях наших. Молодость нельзя завоевать, ее подарила тебе Красота и Природа. Чтобы все это понять, надо хорошенько подумать и прищуриться. А прищуришься – и в свою судьбу вглядишься, может, даже и рассмотришь ее.
Вот наш писатель Андрей Платонов, который свою литературную практику начинал в «Коммуне». Платонов, как и Булгаков, был закрытый писатель. У них одни и те же преследователи были – властные структуры. На судьбу не роптали. Платонов как-то разом, вмиг обозначился на литературном горизонте. Он писал по железу – как по дереву: фраза корневой философией наполнена. У него рабочие – как крестьяне. Потому что сам он хоть и воронежский, но с Ямской слободы. Считай, деревня. Его рассказы – это неукротимый реализм. И еще пружина драматургии в них раскручивается. Мне Шолохов о нем так сказал: «Платонов все время рядом с нами идет». Никуда он не делся, дыхание его каждодневно чувствуется.
И я в «Коммуне» практику проходил. Это когда в Литинституте учился, в начале пятидесятых. Приехал в Воронеж, пришел в редакцию, мне говорят: «Хоть ты и поэт, а нам сейчас помощник в отдел промышленности требуется. Очерки будешь писать. Ну, как, согласен?». Чего ж тут кочевряжиться, если работник нужен. Пришел я к Саше Гридчину, который тогда заведовал отделом, он и направил меня по заводам. Искал я героев для очерков. Нашел, написал, напечатали. Так что я давненько с «Коммуной» повязан. Вот так-то».
На блокноте стоит дата: седьмое августа 1999 года. И приписка: «Исаев жил в гостинице «Брно», в номере 929». Он тогда приезжал к кинорежиссеру и земляку Василию Панину, который снимал фильм по рассказам Андрея Платонова.
И еще записано исаевское четверостишие. Тогда, в ранний утренний час, когда я к нему заявился в гостиницу, он его и «выхаживал», снуя из угла в угол:
В этой расхристанной роспути,
В этой приутренней мгле
Небом войди в меня,
Господи,
И укрепи на земле.
…А из Коршева, где «с горы удивляет далями неоглядный лесной простор», мы тогда привезли домой, в Воронеж, яблоки из сада Егора Исаева.
Они потом долго лежали у меня в кухне на подоконнике.
Ядрено-зеленые, бокатые.
И без единой червоточины.
Виктор СИЛИН.
Коршево – Воронеж.
Фото Михаила ВЯЗОВОГО.
Егор ИСАЕВ
ИЗ РАССКАЗОВ ПРО БУЦЕНА
Памятник
Как только Буцен вернулся с войны, сразу же строиться задумал: по топору, по рубанку соскучился. Пятнадцать лет, можно сказать, думал, разные там стройматериалы собирал и наконец – ура! – отстроился. Момент по тем временам был более чем исторический. Как же! Гагарин в космос, а он – в свой новый дом. Событие!
Дом получился на славу. Пятиоконный, на высоком кирпичном фундаменте, под железо, труба в замысловатых жестяных завитушках.
Говорю Буцену как-то:
– Дмитрий Иванович, ну зачем он тебе такой большой? Ребята твои все по разным городам поразлетелись. Кто жить будет?
– Ха! – он отвечает. – Зачем! Я вот иду с работы, гляну, а он стоит – постаивает. Красота!
– Согласен, – говорю. – Красота. Ну, тогда эту-то зачем оставил, не сломал? – указываю ему на горбатенькую избушку-завалюшку, которая рядом с домом стояла. – Она же весь вид портит.
Буцен отвернулся и промолчал.
Об этом же говорили ему и другие соседи.
Буцен тоже молча отворачивался и уходил.
Наконец и тетка Нюрка, его жена, всерьез за него взялась – каждодневно пилить стала: сломай да сломай, сломай да сломай… Место под помидоры ослобони.
Не сломал.
А тут как раз к концу лета младший сын из Москвы приехал. И не один – невесту с собой привез.
Буцен надел новую рубаху, приосанился и пошел молодым навстречу. Обнял, как полагается, расцеловал и повел их к себе. Но почему-то не в новый дом, а в ту самую избушку-завалюшку повел.
В избе было сумрачно, пахло затхлой сыростью, старостью пахло.
Дмитрий Иванович поднял свою главную руку и корявым пальцем указал на истертое временем и колыбелью небольшое кольцо, глубоко ввинченное в серединную матицу потолка:
– Вот! – он торжественно обратился к новобрачным. – Вот на этом-то как раз супружинском кольце-колечке, дорогие мои детки, вся наша Россия, можно сказать, сама себя годами качала-вынянчивала. Прадед качал деда, дед моего отца, отец – меня, грешного, а я вот – четырех своих сынов. И ничего, что она, эта наша изба, давно уже никудышная стала, – большое железо все ж таки с нее началось. И вся наша крестьянская сторона, считай, так: сама железом не покрылась, не успела – всю войну под соломенной крышей отстояла, но уж зато… – Он засмеялся и как-то не по-стариковски лихо пропел: «Броня крепка и танки наши быстры…».– Но уж зато на этом своем ходовом и лётном железе мы потом аж до самого вражеского Берлина дошли, Гитлера перед собой на коленки поставили. И это все при ней, при этой вот избушке-завалюшке, которая, как мне сказал один наш московский писатель, – он кольнул меня боковым взглядом, – весь вид на селе портит. И спутник, и Гагарин при ней. Так что, дорогие мои, бревнышко к бревнышку – история получается.
А про новый дом почему-то ни слова. И лишь потом, когда в нем свадьбу сыграли, а молодых на поезд проводили, Дмитрий Иванович походил туда-сюда в самой большой опустевшей комнате и сказал не известно кому – то ли себе, то ли дому своему:
– Повеселились вот, а качать все равного некого. – Пошел к выходу и уже с порога, оглянувшись, позвал меня: – Пойдем, сосед, избу ломать будем.
Начали сверху. Слеги и стропилы еще крепкими были. Русская большая печь, ставленная на красной глине, тоже не сразу отдавала свой старый кирпич… Все же остальное: и потолок, и стены, и пол, как будто сами под лом шли. Гнилье – на костер, что покрепче – в штабель, на дрова. Словом, за неделю управились: была изба и не стало избы. Место под помидоры «ослобонилось».
Буцен не спеша снял парусиновые рукавицы и, глядя себе под ноги, сказал задумчиво:
– Ну вот и все. Сломали, как бабушку мою похоронили. – Медленно поднял голову и перевел взгляд на меня: – А раз похоронили, значит, и памятник поставить можно? И не обязательно там в камне, в железе… Но в книге-то можно? Как ты считаешь?
– Пожалуй, да, – ответил я. – Попробуем, дядя Мить. А там уж что получится.
Зима скоро
Конец сентября. Картошку уже давно выкопали и ведро за ведро на донецкий уголек поменяли. Теперь можно и порыбачить. Результат, вот он уже – на столе: уже в обливной большой кастрюле, жареха на сковородке. И все только что с огня: все парует, запахом ноздри дразнит.
А Буцена все нет и нет. Мама просто изохалась вся:
– Да куд ж он делся, Буцен?.. Сгас что ль?
Оглянулась, а он вот, в темном дверном проеме стоит. Усмехается. Картуз за козырек и одним махом через плечо – раз! – и прямо на гнутый гвоздь над головой. Сел к столу и тут же из-за пазухи бутылку, как сизую голубку, достал, аккуратно вынул кукурузную затычку и – бульк-бульк – по граненым стаканам. Мне и себе. Повернулся к матери:
– А ты, кума, будешь? Не будешь. Тогда мы одни будем. За улов!
Его стакан двинулся к моему стакану, но не дошел, остановился. Буцен медленно вернул его на место и, глядя в потолок, прошептал таинственно:
– Слышишь?
Я в недоумении проследил за его указательным пальцем и тоже почему-то таинственным шепотом переспросил:
– Что «слышишь»?
– Он летает.
– Кто «он»?!
– А наш журка-журафь… Сосед наш. У него родное гнездо тут, за Битюгом сразу. Знаешь, где ольшанник?..
– Ну?
– Так вот там, за этим ольшанником, на четырех больших кочках, на глухом болоте как раз и стоит его дом. От отца достался. Там он и родился, там он и вырос, туда же он и жену свою потом привел. Жить-поживать стали, детву по теплу выводить. Она, бывало, на гнездо, а он в небо, на караул. Сигналы оттуда подает: «Сиди, сиди, милая, не пужайся. Вон мужик на телеге едет, зерно посевное везет. А вон трактор ХТЗ сеялку за собой тянет, землю под новый урожай ублаготворяет… А вот и аероплан из облаков выскочил. Не боись – это не коршун-бандит…» И так до самого того дня, когда она ему журавлят не выведет. А выведет – он их сразу же в школу к себе. Сторожкости зачинает учить. Поставит одной ногой на кочку и строго приказывает: «А ну, открой рот!» – и в клюв ему, желторотому, круглый камешек-голыш – толк. «Стой так и не спи». А как не спать, когда все спят и очень уж зевнуть хочется. Не выдержит – зевнет, а камушек тот – бульк! – в воду: тревога! И родитель тут как тут. Опять ему камушек в рот.
А когда журавлята вырастут, в перо оденутся, он их по одному небу зачинает учить. Дочь ли, сын – никакой поблажки. Подведет к обрыву и – толк! – в спину: лети! А тот – трепых-трепых – кубарем вниз, никак за воздух не ухватится. А когда ухватится, отец тут же – нырь – под него и давай, давай его снизу в небо подсаживать: «Выше давай, – кричит, – еще, еще выше!» И так по одному каждого. А потом только группой, в общем строю. Это уже перед отлетом.
Буцен посмотрел на меня значительно и как будто в тень свою ушел.
Задумался.
– А теперь вот один летает.
– Это почему так – один? – удивился я. – Журавли они обычно по одному не летают.
– А это потому так – один, что уже старый стал. Жену свою, журавлиху, он уже давно похоронил, а ребята его, как и мои, по разным сторонам поразлетелись, дома свои завели. Он теперь у них на иждивении. То у сына побудет, то у дочки. Сытно и тепло ему у них, а все равно магнит сюда тянет. Особенно перед общим отлетом. И покамест крыло держит, он всякий раз сюда прилетает и точно в это же время, ночью, три круга над родным своим домом делает. Первый, самый низкий, самый поклонный круг – это ей, покойной супруге своей, второй – повыше чуток – это им, детям и внукам своим. А третий, третий – самый-самый высокий, у луны аж – это себе. С расчетом, если уж что, так чтоб, как по отвесу – раз! – и в землю родную уйти, к журавлихе поближе.
Дмитрий Иванович умолк. Наступила какая-то странная тишина: даже ходики, казалось, перестали ходить.
И тут мне вдруг послышалось, что кто-то тяжело вздохнул за моей спиной. Я быстро оглянулся – дверь была открыта, но во времянке, кроме нас троих, больше никого не было.
Дмитрий Иванович уловил мое невольное беспокойство и тут же сочувственно заметил:
– Это ветер с полей пришел. Зима скоро.
Душа в душу
Конец августа. Сад. И мы в саду за столом. Мы – это я, только что с московского поезда: приехал матери помогать картошку рыть. А напротив меня – дядя Митя Буцен, сосед. Все у нас с ним, как он говорит, рядышком: дом к дому, сад к саду, огород к огороду. И что самое главное – душа в душу.
Но мы – это не только мы, я да он, это еще и лохматое солнце в листве над головой, это и мутная бутылка с кукурузной затычкой по центру стола, а вокруг нее два тоже мутных стакана в грань, две кривозубых алюминиевых вилки, косой нож, одна большая тарелка с выщербом на краю, а на ней, на глазуревой, верхом – разная там садово-огородная всячина: огурчики в ознобных пупырышках, только что с грядки по холодку выловленные, тут же краснощекие помидоры с зелеными хвостиками, головка молодого чесноку в разломе, лук в перьях, укроп кисточкой и конечно, конечно же, сало! Белое, с любовчинкой и без. Словом, компания – куда! Пей – сколько выпьешь, ешь – сколько съешь, говори – сколько хошь.
А мы и говорим. Он мне про село, про разные там колхозные и неколхозные дела, а я ему про Москву-столицу, про всякое там очень значительное, важное.
И вдруг как кто его в момент подменил: вот только что был, только что сидел напротив и вдруг пропал. Нет Буцена. Исчез. На его месте сидел уже не он сам, а какой-то весь взъерошенный чужой дядька: брови – торчком, зрачки – буравчиком, а голос, как из погреба, – сырой, недружелюбный:
– А ты зеркало-то убери
.
В недоумении гляжу по сторонам и даже на всякий случай под стол заглядываю: нет нигде зеркала. Виновато пробую уточнить:
– Какое зеркало, Дмитрий Иванович?
– А какое-никакое – все равно убери.
Тут уж он меня совсем с панталыку сбил.
– Не понимаю, – говорю.
– Хо! Не понимаешь. Ты вот сейчас на меня глядишь, гутаришь со мной, а самого себя видишь.
Он еще тяжелей навалился на край стола и медленно поднес развернутую ладонь насупленными бровями. Так обычно в жару на горизонт смотрят:
– А ты погляди на меня вот так.
Ничего не поделаешь: старший человек – слушаться надо. Подношу ладонь к бровям и осторожно спрашиваю?
– Ну?
– А теперь ты кого перед собой видишь?
– Как кого? Тебя перед собой вижу.
– Так. А еще кого?
И тут меня вдруг как осенило:
– А еще отца твоего за тобой вижу. Ивана Сергеевича.
И чую в самую точку попал: Буцен прояснился:
– А деда-то моего за отцом разглядел?
– Разглядел. А как же.
– А ты откуда его знаешь?
– Как откуда? Ты ж мне сам про него рассказывал.
Буцен окончательно прояснился. Чужого дядьки как ни бывало:
– Теперь-то я и сам вижу, что ты видишь. Писатель, чай… Но на всякий случай мой совет тебе: когда ты с человеком, как вот сейчас со мной разговариваешь, эту главную руку ты можешь где тебе поудобней держать – на столе, под столом – а мысленно, мысленно ты ее козырьком к своим бровям прикладывай и гляди на него, на того человека, – маршал он там или же рядовой – на всю дорогу, какая в нем лежит. Понял или нет?
– Понял, – с юношеской готовностью отвечаю я.
– А раз понял, тогда давай еще по одной.
– Давай!
И снова – грань о грань. И снова – душа в душу. Хорошо!
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
