Культура
Литературная гостиная. • Как высоко небо •Трилогия о Воронеже...
25.04.2007 00:00
Дом еще и не знал, какая ждет его радость... Проснулся он, как всегда, с рассветом, но никто об этом не догадался: разве соседям углядеть, как, отзываясь на порыв утреннего ветерка, дрогнула, на еще одну незримую толику осев, крытая шифером крыша; разве услышать, как скрипнула при этом тесина, прибитая между стропилой и матицей для того, чтобы не дать крыше осесть раньше срока? Срок этот уже вышел, и люди...
Наталья МОЛОВЦЕВА
Рассказ
КАК ВЫСОКО НЕБО
Дом еще и не знал, какая ждет его радость…
Проснулся он, как всегда, с рассветом, но никто об этом не догадался: разве соседям углядеть, как, отзываясь на порыв утреннего ветерка, дрогнула, на еще одну незримую толику осев, крытая шифером крыша; разве услышать, как скрипнула при этом тесина, прибитая когда-то между стропилой и матицей как раз для того, чтобы не дать крыше осесть раньше нужного людям срока? Срок этот уже вышел, и люди из дома ушли.
За две долгих одиноких зимы дом понял, что ему пришла пора одичать, забыть людские голоса. Но он для чего-то все сопротивлялся, все еще старался продлить свою жизнь, терпя осеннюю непогодь, зимние вьюги, нестерпимую летнюю жару.
Дом не поверил, услышав, как скрипнули ступеньки крыльца. Раздались голоса хозяйкиной дочери и внучки Светланки.
– Ну, поддавайся, поддавайся… – колдовали они над заржавевшим замком.
С тех пор, как хозяйку унесли на кладбище, дочь появлялась в доме все реже и реже. Первый год по привычке посадила картошку и всякий овощ; осенью, поохав над урожаем (за тридцать верст разве наездишься поливать да полоть?), решила с огородом не воевать, а сдать позиции раз и навсегда без боя: пусть на огороды ездят, у кого есть машины, да у кого мужья не пьют, а она и в городе – как белка в колесе.
С покойной матерью они жили не сказать чтобы в лад – поводы для разногласий всегда находились. Тосю, например, обижало: почему мать каждый год зимует у нее, а не у сына Симки или у другой дочери – Вали? Симка живет тут же, в селе, только на другом порядке. Да и Валя не за горами – в соседней Ивановке. Но как только ухнут зимние холода – мать на пороге: встречай, городская дочь! Тося ставила в Светланкиной комнате раскладушку, стелила постель…
Неделю-другую мать жила тихо-мирно, молча поглядывая на зятя, возвращающегося домой на нетвердых ногах. Потом не выдерживала: «Опять набрался, подлец!»
Тося от такой поддержки взвивалась:
– Без тебя разберемся! Чего в нашу жизнь лезешь?
Это уж потом, когда мать сляжет, Тося поймет: да, райские времена были! Мать сама себя обихаживала: одевалась-обувалась, ела, на двор ходила. А стало? Перед работой поменяй ей постель, накорми, как дитя, с ложки, – дочь из школы придет только после обеда, а она, Тося, так и вовсе вечером. И вечером – опять то же: едва прилаживалась чистить картошку, как из комнаты неслось:
– Тось, на двор хочу!
Тося доставала из-под кровати – на раскладушке теперь спала дочь – судно, подкладывала половчее…
– Мам, половик вытряхнуть? – прервала ее мысли вопросом Светланка.
– А как же? Раз уж взялись…
– Ты прямо как жить собираешься здесь.
– Жить – не жить, а у нас вся надежа на этот дом.
И матери, и дочери было ясно, о чем идет речь. Прошлый год ясно показал – без денег в институт нынче не сунешься. Умные люди втолковали Тосе: ну и что, что дочка училась хорошо? Все равно репетиторов надо брать. Из тех, что экзамены принимают…
Взяв чистую тряпку, она подошла к простенку, где висело старенькое (потому в городскую квартиру и не взяли), помутневшее зеркало, занесла руку и…
Вот так же летала по дому её мать, когда они только-только пришли сюда жить. Молодая, мать была легкой и неутомимой: вот повесила на окна кипенно-белые, по углам выбитые занавески; вот приладила на стену часы с нарисованной на них кошкой: часы ходят, и глаза у кошки – туда-сюда, туда-сюда… Потом дошла очередь до зеркала. Она, Тося, сидела на полу, пеленая куклу (в школу пошла, но кукол еще не забросила), и видела, как мать, повесив зеркало, замерла, глядя на свое отражение. Вид у нее был такой, словно она себя не узнавала.
Подрастая, Тося начнет замечать в матери еще одну странность: бывает, летает по дому, делая что-нибудь по привычке споро, да вдруг сядет на табуретку, уронит руки на колени и смотрит, отрешенно и строго, неподвижными глазами. Куда смотрит? О чем думает? Тосе всегда казалось, что мать о чем-то молчит…
Вот и тогда, в тот запомнившийся (и оказывается – на всю жизнь!) день, мать смотрела на свое отражение в зеркале с выражением: губы – мои, нос – тоже, глаза – чьи же еще? А все-таки – не она!..
– На кладбище сегодня пойдем? – прервала размышления Светка.
– На могилы-то? – не сразу придя в себя, переспросила Тося. – Пойдем, как же. В доме убрали…
Могилы родителей тоже оказались прибранными: оградка покрашена, земляные холмики обложены пластами дерна, даже какие-то ранние цветочки проклюнулись. Это, конечно, Валя постаралась…
Тосю вдруг обдало волной запоздалого раскаяния.
Тося еще раз оглядела могилы: молодец, Валя! Молодец… А ведь здесь, рядом с матерью, лежит совсем не ее отец. а Валин и Симкин – погиб на фронте. Александр же Кузьмич был вторым мужем матери, и только ее, Тосиным, отцом. Мать вышла за него спустя пять лет после войны; они успели родить дочь, построили дом. Вот только пожил в нем хозяин недолго: в день зарплаты возвращался Александр Кузьмич со станции (работал на железной дороге) и – не дошел. Путевые обходчики нашли своего товарища в придорожных посадках; полученных денег в карманах не оказалось.
Ни в какие органы никаких заявлений мать подавать не стала, а стала жить, рассчитывая только на себя. Работала она продавщицей, «на деньгах», и иногда, подвыпив в компании, с лихостью говорила: «Я тебе пятачок недодам да ему пятачок – вот к вечеру у меня и рублик. А то и два»… Кто-то, услышав эти слова, кидал на мать уничижающий взгляд («А совесть-то где?!»), кто-то, наоборот, матерью восхищался («Ну и лихая бабенка!»), а кто-то жалел: мужья у этой бабенки меняются, а помощи-то – ни от кого.
… С кладбища вернулись в сумерках. Родительский дом стоял такой чистый и благостный, и чего-то от них как бы ожидающий, что они решили: ни к кому не проситься, а заночевать здесь. Кто знает, может – в последний раз…
Попросили у соседки одеяло и две подушки, сварили на старой, для таких вот случаев припрятанной электрической плитке, картошку (ей тоже угостила соседка, и к кильке в томате она была в самый раз). Для тепла – промерзший за зиму дом еще не успел прогреться – растопили печь. И заслонку закрывать не стали – сели ужинать, глядя на разгорающееся пламя. Сухие, долго лежавшие в сарае дрова занялись сразу и горели почти без дыма. Тося, изредка взглядывая на дочь, заметила: та не столько ест, сколько смотрит по сторонам. Хотя – на что там смотреть-то?
– Я у бабушки каждое лето гостила. Продадим дом – к кому поеду?
– Э-э… давай не будем об этом… Учиться надо? Надо. Так что ешь давай.
Но Светланка с едой не торопилась.
– Знаешь, о чем я бабушку однажды спросила? Была ли в ее жизни… любовь.
– Любо-о-вь? У вас разве есть сейчас любовь?
– Ну, мам… Я же серьезно.
– Да и я не шучу…. Ну, и что ж тебе бабушка сказала?
– Была, – говорит. – Только ее на войне убили…
Пламя в печи разгоралось все ярче. В пустом, но чистом, набирающем тепло доме становилось уютно и даже празднично. Так всегда бывало перед Пасхой – вспомнила Тося давнее ощущение. Накануне Пасхи мать перемывала в доме каждую дощечку, простирывала каждую тряпочку, напекала пирогов, плюшек, ватрушек… Церкви в селе не было, и эта чистота, как-то неведомо перетекающая с вещей и предметов в душу (Тося помнит это!), рождала ощущение праздника.
– Ты что-нибудь знаешь про ее первого мужа – про отца тети Вали и дяди Симы?
– Ну… знаю один Валин рассказ. Сама-то бабушка про себя не любила говорить.
– Расскажи!
Тося недоуменно пожала плечами и тоже положила ложку на стол.
– Слушай, раз хочешь… Первый бабушкин муж – его Дмитрий Иванович звали – был военный. Из родного села он увез бабушку – тогда не бабушку – молодуху Нюшу – к месту своей службы. А служил он за границей, в городе Белостоке. Там, в Белостоке, родился Симка. И все у молодых было хорошо и ладно, да подошел сорок первый год. Июнь месяц. Прибежал однажды муж-танкист домой белый как мука: собирайся, говорит, Нюша, скорей, повезу тебя на вокзал, на поезд. Нюша к нему с расспросами, а он знай, торопит: скорей да скорей. Ни одежи толком не дал собрать, ни пеленок-распашонок: жена-то опять беременная была. Сына в охапку, чемоданишко в руку – потолкал их в машину, потом в вагон. Только и успел сказать на прощание: береги детей. Сына, то есть, и того, кто родится должен.
Уже в дороге догнала бабушку весть: война.
– И что – со своим мужем она никогда-никогда больше не встречалась?
Рассказчица и сама разволновалась.
– А ведь – встречалась! – удивленно, словно сама только что узнала об этом, произнесла Тося.
– Рассказывай! Рассказывай дальше!
– Приехала наша молодая бабушка домой. И скоро родила. Тетя Валя с какого года – знаешь? С сорок первого, с августа месяца…
Вот сидит однажды наша молодая бабушка у окна, качает люльку. Ночь, самой спать охота. Голова долу клонится… Вдруг в окно – стук. Она, не зажигая света, отодвинула занавеску: батюшки-светы! Муж! Кинулась в сени, дверь открывать.
Дмитрий Иванович как зашел, первым делом про детей спросил: как сын? Кто родился у нас? Нюша подвела его к зыбке: вот, девочка, Валей назвала. А тут на кровати – сын.
Тося перевела дух.
– Валя рассказывала, что мать чувствовала себя, как во сне: вроде бы все на самом деле, а поверить – как? А муж и правда, как во сне: детей поцеловал, ее поцеловал и говорит: «Прощай, Нюша». – «Как прощай?!» «А так, – говорит, – наш эшелон следовал мимо села, я на ходу с поезда спрыгнул – так уж вас повидать захотелось. Теперь надо бежать на станцию, догонять…»
Тося опять замолчала, и дочь решила ее поторопить:
– И – что?
– Кинулась бабушка по родне, насобирала сухарей, сала, яиц и – следом за мужем. Успела – эшелон с военными еще не отправили. Отыскала мужа, протянула ему в окошко узелок – тут поезд и тронулся. Даже поцеловаться еще раз не успели.
А через месяц… Через месяц почтальонка принесла похоронку.
Рисунок Леонида Клочкова.
… Далеко за полночь Тося лежала не сомкнув глаз. Как хорошо… Как хорошо, что она успела об Этом рассказать – именно сегодня, в доме, прибранном, как для великого праздника. В доме, который еще можно назвать своим…
г.Новохоперск.
Культура
ТРИЛОГИЯ О ВОРОНЕЖЕ И ВОРОНЕЖЦАХ
На очередное заседание клуба книголюбов, который не первый год существует при левобережной библиотеке №29, собрались люди, которым не безразлична история Воронежа. Они пришли на встречу с писателем и журналистом Виктором Костенко, который недавно завершил и выпустил в свет трилогию о родном городе – это повести «Барак», «Коммуналка», «Особняк».
)
На страницах книг проходят события, охватывающие шестидесятилетний период истории. С лета сорок второго, когда на Воронеж двинулась армада фашистских полчищ, и начинает Виктор Костенко свое повествование.
О том, что автору удалось поднять огромный пласт человеческих судеб, говорили на встрече начальник цеха ВАСО Александр Киселев, дирижер Татьяна Шипулина, инженер Генрих Сидоренко, одноклассница писателя Галина Котляр. «Эти книги ценны прежде всего тем, что Виктору Костенко ничего не нужно было придумывать или домысливать, – отметил на заседании клуба Генрих Сидоренко, – так как он сам оказался свидетелем того, о чем писал. И хотя действующие лица трилогии – это литературные герои, но за ними стоят биографии подлинных людей, непростые их жизненные коллизии. В этом и есть первостепенная ценность трилогии».
Не обошел молчанием писатель и то страшное время, когда людей могли схватить прямо на улице и увезти на «воронке». А там – и пресловутая 58-я статья…
Отметили присутствующие на встрече и одухотворенность сюжетов, поэтичность языка трилогии.
Валентин ЮДИН.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
