Культура
Память. «Вышел на сцену – не ври!
29.01.2010 09:45
Сегодня 40 дней, как не стало прекрасного актёра и сильного человека Николая Пенькова - «несомненной легенды горьковского МХАТа». Первые шаги в большое искусство Пеньков делал в Воронеже.
...Ни самому себе, ни людям…»
Сегодня 40 дней, как не стало актёра Николая Пенькова, делавшего в Воронеже шаги в большое искусство
Николай Пеньков не был актером «модным» или «звездным» - он был прекрасным актером. Серьезным, думающим, тонким. Ему довелось сыграть в кино и на сцене многие десятки ролей. Не всегда это были роли главные, но всегда – яркие и запоминающиеся. Публицист и критик Владимир Бондаренко назвал его «несомненной легендой горьковского МХАТа».
В декабре 2009 года народного артиста России Николая Пенькова не стало. Поразительно сильные слова в своём некрологе нашли коллеги по МХАТу, в нём нет дежурных слов сочувствия:
«Это был титан русского духа, человек огромного таланта и высочайшей образованности, могучий артист и прекрасный прозаик. В своём творчестве он являл тот уровень таланта и ума, которые выводили его в разряд лидеров, где бы и когда бы он ни находился. Мастер, известнейший советский актёр, которого преданно и нежно любили в самых отдалённых уголках России, в тяжелейшие времена, поразившие Родину на изломе веков, Н.В.Пеньков вёл себя как честный и мужественный гражданин Родины, принявший лично на себя удар трагедии 4 октября 1993 года. Человек чести, умевший масштабно мыслить, он считал сцену трибуной патриота, и потому герои, образы которых он воплощал на сцене, были людьми яркими, могучими, бесстрашными. Он верил - его доброта, мудрость, глубина понимания наших проблем прорастут в нас…»
Воронеж стал своеобразной прелюдией к театральной судьбе Николая Пенькова.
В ту пору, до поступления в школу-студию МХАТ, театр был только увлечением. И, прямо скажем, на него оставалось совсем мало времени. Трудился прорабом, руководил двумя комплексными бригадами в 52 человека. Работы - невпроворот. Плюс вечерний строительный институт. Но что может остановить увлечённого молодого человека? До этого были конкурсы чтецов в Липецком горно-металлургическом техникуме, где он раньше учился, театральные постановки в своей воинской части.
В Воронеже Пеньков начинает серьёзные занятия в народном театре, которым руководил заслуженный артист РСФСР Борис Алексеевич Крачковский из театра драмы, готовит чтецкие программы. В Воронеже Николай окончательно приходит к решению менять профессию - решению тайному, о котором долго не ведали даже родные.
В воронежский период Пеньков сдружился с Анатолием Бавыкиным. Вместе ходят на репетиции в народный театр, ездят с концертами по Домам культуры и клубам.
- С ним было очень интересно, - вспоминает Бавыкин. – Николай возрастом чуть старше, отслужил в армии, помимо искусства серьёзно интересовался литературой. Так что для меня, недавнего школьника, общение с ним было чрезвычайно полезным. В разговорах Николай всё чаще заводит речь об учёбе в театральном вузе. И вот в пятьдесят девятом году провожаю Колю в Москву, сохраняя в тайне для всех цель его столичной поездки…
Так и разошлись их пути: Пеньков – в артисты, Бавыкин – в журналисты, он сейчас в нашей «Коммуне» является заместителем главного редактора, а по совместительству и карикатуристом. Разошлись пути профессиональные, но дружба осталась – были телефонные разговоры, встречи в Москве и Воронеже (в наш город Пеньков приезжал очень часто, но об этом разговор впереди).
Этот снимок Николая Пенькова сделан
во время встречи с журналистами «Коммуны».
У Анатолия Бавыкина сохранилось письмо, присланное ему в сентябре 1959 года новоиспечённым студентом школы-студии МХАТа через полмесяца после поступления:
«Старик, здоров!
…Давай я тебе подкину свой автожизнерепортаж за последние полмесяца. Приняли хорошо. Сразу же дали место в общежитии – этакая театральная дыра на Трифоновке, где живут студенты всех театральных вузов столицы.
Первого сентября – торжественный день открытия учебного года. В просторной аудитории собрались студенты всех курсов – около 150 человек. Вдруг – гром аплодисментов – вошли ветераны МХАТа, овеянные временем Станиславского и славой десятилетий: Топорков, Станицын, Кедров и др. Много было сказано тёплых, хороших слов о тернистом пути актера, о поведении, жизни, этике и т.д.
Потом начались занятия. Курс ведет талантливый молодой режиссер театра Монюков В.К. (это имя тебе, пожалуй, ничего не говорит). Консультанты – Станицын и Кедров. Художественное чтение будет вести Журавлёв. Между прочим, я лично знаком с его семьёй (через того пацана, с которым вместе сдавали).
Сразу же начались интенсивные занятия. Начинаем в 9.00, а кончаем в 22.30, иногда в 18 с полуторачасовым перерывом. Представляешь?! Но такое количество занятий не только не в тягость, наоборот, хочется заниматься ещё больше. Весь секрет - в преподавателях и той обстановке, которая царит в студии. Преподаватели – блеск! (не смейся). Пожилые, опытные, необыкновенно любящие свой предмет, отдающие ему все силы, преподносящие весь материал с «театральным блеском». Актёрским мастерством занимаемся все дни недели по четыре часа. Начинаем с «азов», с детских игр, но таких, которые зверски заставляют чувствовать чувство ритма, развивают память и т.д.
В свободные вечера ходим в театр. Пропускают в любой, по студенческим. Посмотрел «Филумена Мортурана» Эд. де Филиппо, «Маленькие трагедии» Пушкина, «Вид с моста» Миллера. Блеск!
В субботу был у Эйбоженко. Он здорово устроился в Москве и вполне доволен фортуной. Сын его – чудный! Тебе привет от него и Тамары. В отношении «сосу лапу» - ты гениальный провидец. Благо, знакомые не забывают – подкармливают.
Старик, больше двух листов принципиально никогда не пишу, посему закругляюсь. Пиши обо всём, о моих и твоих знакомых «общих», о твоей жизни в презренном быту и искусстве. Когда приедешь в Москву? Жду.
Жму лапу. Привет всем. Никола».
Несколько месяцев назад вышла книга Николая Пенькова «Была пора», посвященная МХАТу и его работе в театре и кино. Удивительно искренний, остроумный и человечный рассказ о судьбах театральных и не только, об истории театра и гениальных учителях, о сложных временах и о себе самом.
Вот как он описывает свое возвращение после вступительных экзаменов в студию – его маме ничего не было известно о «театральном» выборе сына:
«И еще одно, пожалуй - самое болезненное, что не давало мне покоя. К осени в Воронеже мне обещали комнату. И этой комнаты, как манны небесной, ждала моя бедная мама. Ей так хотелось пожить хоть какое-то время со своим неуловимым, непутевым сыном, с тринадцати лет живущим вдали от нее самостоятельной жизнью. Как теперь скажешь ей о случившемся «чуде» в Москве?
В Воронеже все произошло так, как я и предполагал. По приезду я, ни слова не говоря, протянул маме справку из Студии. Она молча долго читала ее. Потом так же молча, осторожными движением, положила ее на край стола. И после долгой паузы тихо, не глядя на меня, сказала:
- Отец твой покойный тележного скрипа боялся, а ты… в артисты…
И молча заплакала. Прости меня, мама».
Он часто возвращался в Воронеж, к матери и многочисленным друзьям. Вот его слова о городе тех лет:
«Воронежская культурная прослойка конца пятидесятых - начала шестидесятых жила своей особой жизнью, несколько отличающейся от жизни «передового» ее московского отряда. Она меньше задыхалась от восторга в связи с объявленной «оттепелью», смотрела на все поспокойнее, с еле заметными усмешливыми морщинками в уголках глаз. Дескать, поживем – увидим.
Все знали друг друга. Атмосфера хорошей семейственности, как в чеховских пьесах, объединяла интеллигенцию. Культурная жизнь города била ключом. Театр имени Кольцова был всегда переполнен. Каждую премьеру ждали, как праздника, и коллектив театра во главе с главным режиссером Фирсом Шишигиным чуть ли не каждый месяц устраивал эти праздники для «любителей драматического искусства». В стенах филармонии выступали знаменитые столичные дирижеры, певцы, пианисты.
Господи, верни все это! В другой, конечно, ипостаси, но верни! Верни молодость, веселые застолья, песни под гитару, откровения новых стихов, споры, смех!»
Приезжая в Воронеж на каникулы, студент Пеньков работал. Уже не прорабом, а журналистом, ибо предъявил свои законные права еще один талант - литературный. Он был диктором на областном радио, вместе с поэтом Геннадием Лутковым готовил литературные передачи.
Вспоминает:
«Платили мало, но всегда. Газетное начальство относилось ко мне прилично и даже как-то сказало:
- Слушай, переходи к нам на постоянную работу. Плюнь ты на эту театральную муру. Какой актер из тебя получится – это пока никому не известно, а вот газетчик получится точно.
Я постарался не поверить начальству».
И оказался прав. Николай Пеньков на все сто был актером русской психологической школы, но… не был приверженцем системы Станиславского:
«Вы знаете, я терпеть не могу этой школы. Может, школа и есть, но я никогда о ней не думал. Как это играть живого человека по школе? Просто не ври! Вышел на сцену – не ври! Ни самому себе, ни людям…»
Николай Пеньков был человеком не то чтобы консервативных взглядов, скорее – человек с честными убеждениями. Это касалось не только театра, но и жизни как таковой, всего, что происходило вокруг. С одной стороны, был глубоко верующим. С другой – из тех коммунистов, про которых Маяковский сказал: «Гвозди б делать из таких людей…»
У него не было иллюзий относительно брежневского «застоя», но он активно противился диковатым и безбожным переменам, наступившим после. Убеждения заставили его встать на защиту «Белого дома» 4 октября 1993 года. Спустя десятилетие он говорил, что в 1993 году страна получила «мощнейшую пробоину, почти как «Курск»… люди после такого удара оказались абсолютно дезориентированы. Смута проникла во все поры нашего общественного сознания, парализовала волю, исказила нравственные ориентиры. Люди оторопели: да что же это делается?! Да что же это за грязь? Случилось то, от чего предостерегал нас еще Достоевский, – «все позволено».
Пеньков, проработав во МХАТе почти полвека, был свидетелем всех театральных перемен и сотрясений, начавшихся с раздела МХАТа. Конечно, большая смута конца века коснулась не только театра, но именно развал МХАТа он оценивал как «пробный шар перед разделом Советского Союза. Удалось разделить одну из культурных «целостностей» России – и через некоторое время стали делить Советский Союз».
Своего «почти» земляка с орловского «плодотворного подлесья» Ивана Алексеевича Бунина он боготворил и называл «родником для русского человека». Поступление в школу-студию МХАТ было связано именно с Буниным, с рассказом «Лапти». А идею подсказал молодой актер воронежского театра Алексей Эйбоженко.
«… Прочел первые строки неизвестного, дотоле никогда не читанного мною рассказа, как меня вдруг охватило странное чувство, похожее на то, как если бы вдруг, совершенно неожиданно, было обретена, найдена какая-то удивительно дорогая для тебя пропажа. Причем случившаяся давным-давно, даже не в твою бытность, а еще при твоих предках, и известная тебе лишь по устным преданиям… И с каждой прочитанной страницей внутренние датчики твоей души радостно отзываются: да, это твое, это я уже знал когда-то, этим языком говорил я в детстве…»
Спустя годы Пеньков посвятил Бунину литературный спектакль, десятки рассказов писателя были записаны на радио, прочитаны со сцены. Интересно, что факт вот этого «почти» землячества однажды заставил его отправиться в «самодеятельную» экспедицию - искать место рождения писателя. Не нашел. Зато встретил в тех местах многих, кто участливо спрашивал: «Так вы к Ивану Алексеевичу приехали?..» Эти встречи описаны в книге.
Заключая рассказ о прекрасном актере и сильном человеке Николае Пенькове, приведу еще одну цитату. В ней - и вера его, и честность, то, без чего хорошая жизнь никогда не сложится:
«А мироощущение мое складывается из моей любви и веры. В мою Родину, в ее историю. Начиная от Гостомысла Россия всегда выходила к идеалам добра. Ее духовное богатство, ее талантливость вселяют в меня надежду».
Автор: Татьяна Юрина.
Источник: «Коммуна», № 12 (25443), 29.01.10г.
