Письма мёртвого сценариста

11.10.2018 19:51

В Камерном станцевали ещё одну антиутопию. Появление танцевальной труппы в драмтеатре – событие нечастое. Попытки создать проект, связанный с современным танцем, в Воронеже и раньше предпринимались, но...

Театр | В Воронежском Камерном станцевали ещё одну антиутопию

Появление танцевальной труппы в драматическом театре – событие, мягко говоря, нечастое. Попытки создать проект, связанный с современным танцем, в Воронеже и раньше предпринимались, но сейчас о тех первопроходцах ничего не слышно. Благодаря Платоновскому фестивалю воронежцы узнали много нового о нынешнем состоянии хореографии, и вполне естественно, что более масштабная попытка сделать что-то своё в этой сфере осуществилась именно в стенах Камерного театра, руководимого Михаилом Бычковым.

Виталий ЧЕРНИКОВ

Недавно здесь состоялась премьера уже третьего танцевального спектакля. Связана ли с конкретным местом литературоцентричность всех трёх постановок? Каждая – обращение к текстам, знакомым более или менее продвинутому читателю. В основе созданной совместно с фестивалем-школой TERRITORIЯ при поддержке компании СИБУР «Безмолвной весны» – роман Олдоса Хаксли «Обезьяна и сущность».

Хореограф Константин Кейхель перед премьерным показом рассказывал журналистам: «У нас была некая концепция, история, которую мы планировали сделать». Причём изначальным толчком стал вообще другой текст – даже не художественный. Но, видимо, была потребность не бессюжетное, рассчитанное на людей с богатым ассоциативным мышлением, представление показать, а рассказать с помощью танца историю.

Голливудский сценарист мучительно придумывает сюжет для нового фильма. Существенная часть первого действия «Безмолвной весны» стилизована то под нуар 1940-х, то под мюзикл 1950-х вроде «Вестсайдской истории». Появляется и киноэкран, на котором мелькают фрагменты голливудской киноклассики (порой и сам персонаж появляется), рифмуясь с происходящим на сцене (за видеосоставляющую отвечает Алексей Бычков). В воображении сценариста возникают то светская вечеринка, то сцены в психушке (а может, и вправду творческий кризис привёл его туда). Обитатели психушки не похожи на «цивилизованных людей» – но и те, кто «на воле», несут в своих повадках следы варварства. Надо ещё понимать, о каком времени идёт речь: недавно закончилась Вторая мировая, показавшая, на какие зверства способен человек, – и острее стала заметна фальшь афоризмов про «гордое звучание» этого слова. Философы спорят, возможна ли поэзия после Освенцима. Как писал философ Теодор Адорно, «правильно, наверное, будет задаться менее «культурным» вопросом о том, а можно ли после Освенцима жить дальше; можно ли действительно позволить это тем, кто случайно избежал смерти, но по справедливости должен стать одним из тех, убитых». Человечество увидело последствия падения на город ядерной бомбы – созданной, кстати сказать, величайшими учёными мира. Иные, едва ощутив радость победы над абсолютным злом нацизма, живут в предчувствии конца мира.

Ощущения безысходности «Весна» после себя не оставляет. Может быть, благодаря иронии, которая ощущается в иных сценах. Не в последнюю очередь благодаря эклектичной (от электроники до чуть ли не джаза) музыке Константина Чистякова.

Замысел сценариста трансформируется.

Мир погиб. Оставшиеся в живых после ядерной катастрофы учёные отправляются с экспедицией на чудом уцелевшую Новую Зеландию, где исследователей ожидает неприятный сюрприз: выясняется, что эволюция повернула вспять, люди утратили свои индивидуальности и превратились в стадо животных (в спектакле они уподоблены кабанам). Первое действие – мир цивилизации (который, увы, несёт в себе вирус дикости, первобытности), второе – мир стадности (которую любитель «древних, вековых обычаев», наверное, назвал бы иначе: общинностью и т.п.).

Использованную самку самец пренебрежительно отбрасывает ногой, как мусор (сцена небольшая, но запоминающаяся).

Забавно: все три танцевальных спектакля Воронежского Камерного неплохо друг с другом рифмуются – хотя создавали их разные хореографы, и Константин Кейхель перед тем, как приехать в Воронеж, работ коллег почти наверняка не видел, а зачатки замысла в голове уже держал. Видимо, и вправду тревожные мысли о том, как тонок слой цивилизованности в человеке, многих в России посещают... Как и в предыдущих постановках, на сцене доминирует некое «коллективное тело», в котором элементы взаимозаменяемы.

Кабацкая ли драка происходит, охота ли на человека – лиц не рассмотреть. На первом представлении не всегда ощущалась монолитность группы танцоров, но тут, видимо, причина была в недостаточном количестве репетиций. После нескольких показов сыгранность станет ощутимей.

Впрочем, есть и главный герой в привычном понимании слова. В спектакле «Мы» он тоже был – и, насколько мне запомнилось, с самого начала выглядел «выпадающим звеном». В «Безмолвной весне» сценарист (он же – ученый из второго действия) не только одинок, но и пассивен. Но ведь «Мы» и рассказывало про то, как одиночка перестал ощущать себя безликим номером (не без помощи женщины), а новый спектакль, так получается, больше про слияние и поглощение.

Однако ощущения безысходности «Весна» после себя не оставляет. Может быть, благодаря иронии, которая ощущается в иных сценах. Не в последнюю очередь благодаря эклектичной (от электроники до чуть ли не джаза) музыке Константина Чистякова. Нетрудно догадаться: в ней элемент стилизации также важен. Создавалась музыка в диалоге с хореографом, трансформируясь, пока шли репетиции. Особенно усмешка авторов заметна в сценах, показывающих знакомство выжившего участника экспедиции с племенем бывших людей и их вождём (а затем – попытку человека культуры слиться с народом). Ироничен, кстати, и слегка расплывчатый финал «Безмолвной весны» – постскриптум к трагической развязке.

Словосочетание «современная хореография» для иных любителей театра звучит пугающе. Однако этот спектакль совсем не выглядит высказыванием, малодоступным пониманию. И я имею в виду не только то, что иные эпизоды решены вполне в привычном русле, с отсылками к классическому балету.

Источником вдохновения для хореографа стало произведение Олдоса Хаксли, наверное, не самого очевидного для массовой аудитории автора, но не будем забывать, что после «Обезьяны и сущности» был популярный роман Пьера Буля «Планета обезьян», ставший основой для голливудской франшизы, а жанр постапокалипсиса оказался в кинематографе второй половины XX века весьма распространён – от «Безумного Макса» до картин Константина Лопушанского.

В интерпретации Константина Кейхеля Олдос Хаксли похож на Жюль Верна. На месте того исследователя, попавшего в лапы новозеландских дикарей, легко можно вообразить какого-нибудь Жака Паганеля. Кстати, читатели «Детей капитана Гранта» должны помнить, что Новая Зеландия – место, куда парой веков раньше занесло и героев этого романа.