Культура
Рассказ. Иван Евсеенко, «Третий день»
21.09.2006 00:00
Сидеть им предстояло по двадцать пять лет – считай, до конца жизни. Но вот умер Сталин, была объявлена амнистия, и бывшие полицаи начали возвращаться домой. Вернулся в село и отец Володи, Степан Коваленко. Так вышло, что я стал свидетелем возвращения Степана Коваленко из заключения. В тот день мы...
Иван ЕВСЕЕНКО
ТРЕТИЙ ДЕНЬ
Рассказ.
(Из книги «Трагедии нашего времени»)
В первый класс нашей сельской семилетней школы мы пошли ровно через пять лет после Победы – осенью 1950 года. И сразу обнаружили, что из двадцати двух человек отцы у нас есть только у четверых. У остальных же они погибли либо на фронте, либо здесь, в селе, во время оккупации.
У меня и моего соседа по парте, Володи Коноваленко, отцов тоже не было.
Мы с Володей жили на одной улице возле речки и хорошо знали друг друга еще до школы. Володин дом стоял чуть на отшибе, за сосновым кладбищем, и там укромно было собираться всей окрестной детворе. В недалекой ольховой роще мы играли в прятки, догонялки, которые у нас назывались «квачом», а больше всего – в войну, в «немцев» и «наших». Володя приходил в рощу с младшей своей сестрой Таней – непоседливой, юркой девчонкой, требующей постоянного внимания и опеки. Сам же он был парнем покладистым и надежным. Мы часто выбирали Володю командиром «наших» и под его водительством «немцев» всегда побеждали.
В школе мы с Володей сдружились еще больше. Вместе учили уроки то у меня дома, то у него, нянчили дошкольницу Таню, помогали матерям по хозяйству: гоняли с огородов ненасытных кур, копали картошку и свеклу, жали серпами траву для телят, пробовали даже рубить дрова – все матерям подмена. Учился Володя лучше меня и многих других одноклассников, на одни только пятерки и четверки. Особенно легко давались ему каллиграфия и арифметика. Я, бывало, часами маюсь над неподатливыми буквами, путаюсь в счете, а он все сделает в одну минуту и уже готов бежать на улицу.
Поведения Володя тоже был самого примерного, почем зря, как иные мальчишки, не баловался ни на уроках, ни на переменках. Наша первая учительница, Нина Тимофеевна, быстро обратила на это внимание, и мы вскоре, по ее совету, избрали его старостой класса. И ни разу после не пожалели о том. Володя всегда поступал с нами по справедливости: драчунов разнимал и успокаивал, слабых защищал и не давал в обиду, а главное, не наушничал, не ябедничал Нине Тимофеевне о больших и малых наших проступках. За это мы его очень уважали и гордились, что у нас такой староста.
Так мы и жили до четвертого класса, дружно и мирно. Все, за редким исключением, – безотцовщина, сироты, родившиеся в самый разгар войны. И вдруг в сентябре и октябре пятьдесят третьего года еще у троих из нас отцы объявились. Оказывается, они не погибли на фронте и даже не были там, а сидели в тюрьме и заключении. Но нам о том никто не говорил, не рассказывал: не принято тогда было рассказывать о подобных делах…
Оттаивать народ понемногу начал лишь после смерти Сталина. Разговоры у взрослых пошли посвободней, повольней, без прежней оглядки и осторожности, и мы кое-что узнали от них о нежданно-негаданно вернувшихся этих отцах.
При немцах они служили в полиции или в волостной управе. Их арестовали и судили, как только пришла Красная Армия, в конце сорок третьего года. Судили, правда, не всех, а лишь тех, на ком была кровь, кто участвовал в карательных операциях против партизан, расстреливал и казнил выходивших из окружения красноармейцев, членов ВКП(б), сельсоветчиков, вылавливал в районном нашем железнодорожном городке-местечке евреев. Остальных же, на ком крови не было, писарей и прочих подручных сельских старост и городских бургомистров призвали на фронт в штрафные батальоны. Там они почти все и погибли.
А осужденные почти все уцелели. Сидеть им предстояло по двадцать пять лет – считай, до конца жизни. Но вот умер Сталин, была объявлена амнистия, и бывшие полицаи начали возвращаться домой.
Вернулся в село и отец Володи, Степан Коваленко. До его возвращения Володя мне о своем отце мало чего рассказывал, да, наверное, и не знал о нем всей правды. А я о своем рассказывал. Мой отец пропал на оккупированной территории без вести. Он был у нас в школе учителем. Немцы арестовали его за антифашистскую пропаганду и связь с партизанами, увезли в Черниговскую тюрьму, и там следы отца затерялись. Но мы с матерью не переставали все эти годы верить, что он жив. Может, как убежал от немцев по дороге, ушел в партизаны, потом воевал на фронте, был тяжело ранен… Теперь отец лежит в каком-нибудь особом госпитале и обязательно еще вернется. Подобные случаи после войны, хоть и редко, но бывали. А у Володи отец погиб, и надеяться ему не на что…
Так вышло, что я стал свидетелем возвращения Степана Коваленко из заключения.
В тот день мы с Володей и Таней играли неподалеку от их дома, на опушке кладбища в «высокого дуба» и «ярки» и неожиданно увидели, как по кладбищенской тропинке к нам идет какой-то незнакомый мужчина в черной стеганой телогрейке. Первой признала его Володина и Танина мать, тетя Феня, которая, дожидаясь стада, сидела на крылечке.
Разглядев среди сосен и кустов боярышника мужчину, она на минуту замерла, оглянулась на Володю и Таню, а потом вдруг с причитанием и слезами закричала:
– Отец!
Володя и Таня тоже замерли, вскинули испуганные головы, веря и еще не веря матери. Но через мгновение, бросив игру, сорвались с места и побежали вслед за ней к черному этому мужчине.
Тетя Феня, все так же с криком и плачем, обняла, обвила его за шею; Володя, по-мальчишески скрывая слезы (я прежде ни разу не видел его плачущим), уткнулся отцу в телогрейку, девятилетнюю Таню Степан легко подхватил на руки, – и так они все четверо стояли на усыпанной хвойными иголками тропинке и все четверо плакали от радости, что отец вернулся, что он жив.
Я остался возле ярок-ямочек с застрявшим в них резиновым мячиком совсем один, забытый, брошенный Володей и Таней. И вдруг почувствовал, как по моим щекам сами собой текут крупные и очень горячие слезы. Мне так хотелось, чтоб и мой отец тоже вернулся. Ведь он не погиб, а всего лишь пропал без вести за полгода до моего рождения и, значит, обязательно должен придти. Но пришел отец Володи и Тани, который считался погибшим.
Наконец я не выдержал и, не объявляясь счастливым тете Фене, Володе, Тане и их отцу, огородами, под ольшаником и берегом реки побежал к себе домой. Там я забился в сарай, на сеновал и до самого вечера, пока не пришла с работы мать, сидел и таился, пряча голову в сухое колючее сено…
Два дня Степан Коваленко никуда не выходил из дома, редко даже показывался во дворе. Никого не проведал он из соседей или родственников, не навестил старых своих довоенных друзей. Никто не постучался к нему. Мать мне тоже почему-то не велела ходить к Володе домой, и мы встречались с ним только в школе. Но об отце его разговоров не вели, словно ничего и не случилось, словно тот, как и раньше, считался погибшим. Не расспрашивали Володю об отце и другие ребята. Одна лишь Нина Тимофеевна поглядывала на него настороженно и за эти два дня ни разу не вызвала к доске.
До войны Степан Коваленко работал в городе на железной дороге сцепщиком вагонов. На фронт его не призвали: у всех железнодорожников была бронь. Они до самого последнего момента, пока немцы не разбомбили мост через речку, обеспечивали продвижение составов с отступающими нашими войсками. А потом, когда мост разбомбили, никто из них уйти из города не мог – немцы захватили его в одночасье.
Через день-другой новые власти начали восстанавливать железную дорогу уже для своих нужд. Всех бывших путейцев они быстро вычислили (добровольные помощники тут же нашлись) и под угрозой расстрела привлекли на восстановительные эти работы. Отыскали немцы и Степана Коваленко. Но он вдруг вместо путейской привычной службы попросился в полицию.
Никакой обиды у Степана на Советскую власть вроде бы не было. В годы коллективизации его семью не раскулачивали, не выгоняли из дома, не ссылали на Соловки или на строительство «Беломорканала», куда сослали и откуда не вернулись многие наши односельчане. Но вот же пошел… Заманчивой и легкой показалась ему полицейская охранная служба. Все тогда на оккупированной территории перемешалось, все перепуталось, не разберешь, где свои, где чужие. Вчера еще только был человек тихим и кротким, а сегодня в нем открылась такая бездна, куда лучше не заглядывать…
Полицейским Степан служил не в нашем селе, а в одном из дальних, граничащим с брянскими лесами, не то в Елино, не то в Корюковке, сразу ставших при немцах партизанскими. Там, в этих лесах, может, и воевал мой отец, которого в сорок первом году на фронт не взяли по непризывному тогда еще его возрасту.
Судили Степана вместе с другими полицейскими и старостами. Елинцы и корюковцы на суде пообещали, что если даже он отсидит двадцать пять лет и вернется живым, они все равно убьют его. Простить Степану смерть своих отцов, матерей, жен и детей вчерашние партизаны не могли.
Потому Степан два дня безвыходно и сидел дома, нигде не объявляясь и не показываясь. Ему, может, и вовсе не надо было возвращаться в село, а завербоваться после тюрьмы куда-нибудь на Донбасс, на Север или на Дальний Восток да и затеряться там. Обжившись на новом месте, он мог бы вызвать туда семью, жену, детей – Володю и Таню. Так многие из освободившихся по амнистии полицейских и поступали.
Но Степан вернулся. То ли смелый такой был и отчаянный, ни елинцев, ни корюковцев не побоялся, то ли по какой иной причине: попробуй, разбери его. Человек он и до войны, по рассказам, был скрытный, нелюдимый, а теперь, проведя десять лет в тюрьме, стал скрытным еще более.
Два дня Степан таился, скрытничал в доме, а на третий все-таки вышел. Полагалось ему встать в районе на какой-то обязательный учет, вытребовать вольные, нетюремные документы, без которых его на работу никуда, даже в колхоз не взяли бы.
По-за огородами, рано утром, еще в сумерках Степан и ушел в район никем не замеченный.
Третий тот день загорелся на редкость чистым и ясным – настоящее «бабье лето». Когда мы в школе выбежали из класса на первую переменку, все небо над нашими головами было заполонено тоненькими белыми паутинками. Гонимые ветром, они летели на луг и там оседали на невысокой отаве густым чуть сизоватым ковром. Мы сговорились, что после уроков отправимся туда всей нашей ребячьей ватажкой.
Была у нас одна веселая детская забава. Вооружившись палочками, мы отчаянно бегали по лугу, наматывали на них ковровую паутину. Когда же на концах палочек образовывались веретена-шпульки, мы принимались с широкого, заплечного размаха бросать их вперед себя. Отягощенные этими веретенами, палочки летели очень далеко и втыкались в порыжевшую отаву, словно подлинно боевые стрелы и копья. Мы приходили от их полета и падения в восторг, мчались наперегонки каждый к своей стреле и копью. Случалось, так даже и спорили, чьи пролетели дальше.
Было в этой необузданной осенней забаве что-то необъяснимо щемящее и болезненное. Мы чувствовали (но не хотели тому верить), что она уже последняя на широком чистом лугу, что вот-вот нагрянут осенние надоедливые дожди, река выйдет из берегов и затопит все окрест холодным свинцово-серым паводком. Пока же на лугу широко и чисто, надо стремглав бежать по шелковистой отаве, наматывать и наматывать на палочку ускользающую от тебя и исчезающую высоко в небе паутину…
С трудом досидев уроки, мы, как только прозвенел звонок, сразу вознамерились расходиться по домам, чтоб через полчаса, вооружившись палочками, собраться на лугу. Но Володю Нина Тимофеевна, к великому нашему огорчению, оставила после уроков. Оказывается, надо было выпускать классную стенную газету «Пионерская звездочка», а лучше Володи, без ошибок и помарок, никто не мог переписать заметки, нарисовать смешные карикатуры на двоечников и нарушителей дисциплины.
Без Володи мне было на лугу скучно и неинтересно. Мы всегда бегали с ним в паре, плечом к плечу, наматывали самые большие веретена-шпульки и запускали их далеко-далеко, иной раз даже в начинающиеся за лугом заросли камыша. Но ослушаться Нину Тимофеевну Володя не мог: кто же тогда еще будет выпускать стенную газету, если не он – староста класса?
Делать нам с Володей было нечего, мы договорились, что встретимся на лугу позже, – и расстались. Я побежал в одиночестве домой, а он принялся под присмотром Нины Тимофеевны переписывать заметки рисовать карикатуры.
Дома я наскоро пообедал, вырезал ножиком-складеньком новую, очень замашную, палочку из хвороста, который мы с матерью недавно насобирали в ольшанике и привезли на двухколесной тачке, одолженной у соседа, деда Игната. Выскочив на крыльцо, я уже хотел было умчаться за огороды на луг, но в последнее мгновение приметил, что неподалеку от кладбища, возле Марфиного колодца (так он назывался потому, что стоял рядом с домом тетки Марфы Журбиной), собралась и все возрастает немалая толпа народу: там что-то произошло.
Забыв о своем луговом походе, я тоже устремился туда, пробрался поближе к колодцу и вдруг увидел, что в двух шагах от него лежит Володин отец – Степан Коваленко. Руки его раскинуты на траве-подорожнике, глаза широко открыты, но какие-то они стеклянные, ничего не видящие, а лицо бледное и бескровное. Возле Степана неловко суетится наша деревенская фельдшерица Елена Михайловна. Расстегнув на груди у него телогрейку и рубашку, она пробует делать Степану искусственное дыхание. Но все напрасно: Степан все бледнеет и бледнеет лицом, не подает никаких признаков жизни, глаза у него закатываются и становятся совсем незрячими.
Здесь уже были и тетя Феня, и Таня. Привалившись грудью к колодезной ограде, тетя Феня обнимала Таню и что-то бессвязно и непонятно кричала. Ее пытались успокаивать, утешать женщины из толпы. Но тоже напрасно: тетя Феня не давалась им, отталкивала, рвала с головы платок, который от этого лишь сильнее затягивался у нее на шее.
Чуть в стороне, за оградой Марфа Журбина рассказывала тесно окружившим ее старикам и старухам:
– Он подошел к колодцу, набрал воды, попил и тут же упал, вот так вот – навзничь.
Старики и старухи сокрушенно качали головами, подступались к тете Фене, но та отталкивала их и опять неистово рвала и затягивала на шее платок.
Меня она поначалу не замечала, смотрела куда-то мимо. Я испугался, отпрянул подальше в толпу, норовя скрыться за спинами взрослых. Но было уже поздно: тетя Феня меня наконец заметила, признала и только теперь, похоже, обнаружила, что нигде нет Володи.
– Где он?! – не помня себя, заголосила она.
– В школе, – весь помертвев от ее взгляда, ответил я и, не дожидаясь больше от тети Фени никаких просьб и приказаний, сколько было во мне дыхания и быстроты побежал в школу.
Со всего размаха рванул я на себя классную нашу дверь и (мальчишка еще мальчишкой) во весь голос крикнул:
– Володя, отец умер!
До сих пор помню я голубые, наполненные ужасом и еще не наполненные слезами глаза Володи. Он посмотрел на меня так, как будто это именно я и был повинен в том, что его отец, вернувшись домой всего два дня назад, на третий вдруг взял и умер.
Но в следующую секунду из Володиных глаз брызнули крупные неостановимые слезы. Он выскочил из-за парты, и теперь мы уже вдвоем, то и дело обрывая, теряя дыхание, помчались вдоль улицы: Володя впереди, а я сзади, за ним, шаг в шаг, ступня в ступню.
Еще издалека увидев нас, бегущих, толпа возле колодца расступилась. Володя проскочил сквозь нее, словно сквозь строй, отшатнулся было от лежащего отца, но потом совсем не по-детски, не по-мальчишески упал перед ним на колени и стал целовать в щеки, в лоб, в уже закрытые кем-то глаза. Степан никак не отзывался на эти его поцелуи и слезы, старался даже как будто уклониться от них, и тогда Володя, схватив отца за распахнутый ворот телогрейки, принялся изо всех сил тянуть на себя, просить и требовать:
– Вставайте! Вставайте!
Но Степан не поддавался ему. Грузным своим, набрякшим телом он опрокидывался назад на жесткий темно-зеленый подорожник и тащил за собой маленького, сжимающегося в комочек Володю. И может, действительно утащил бы, но тут подоспели мужчины с громадным рядном в руках. Они отняли у Степана Володю, передали его тете Фене и Тане, а сами, уложив на рядно умершего, понесли в дом…
Как хоронили Володиного отца, я не помню. Отпевали ли его в церкви, несли ли по дороге на кладбище впереди крест и хоругви, много ли было на тех похоронах народу? Смутно помню и разговоры, которые долго еще велись в селе после смерти Степана, – и все об одном и том же: Бог все видит и все знает, и каждому воздает по его делам и по его жизни.
Но хорошо помню я и часто вспоминаю день возвращения Володиного отца домой, кладбищенскую, усыпанную хвойными иголками тропинку, а на ней всю в сборе, всю счастливую и счастливо плачущую семью Коваленок…
И еще ясно и отчетливо помню себя в тот осенний, клонящийся к вечеру день. Сквозь пелену времени видится мне одиноко стоящий над ямочками-ярками веснушчатый, по-школьному остриженный наголо мальчик. Он тоже плачет, горько и неудержимо, смотрит и никак не может насмотреться на Володю и на его вернувшегося домой живым отца…
И кто в мире ответит мне за эти мои детские неутоленные слезы?!
И кто ответит за счастливые слезы Володи Коваленко?!
7.04-10.04.2007г.
г.Воронеж.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
