Театр. Дядя Стёпа в аду

События, происходящие в спектакле Воронежского театра юного зрителя «Любовные люди» по пьесе Нины Садур, имеет смысл пересказывать с немалой долей осторожности. Кажется, нам предлагается история в духе поздних фильмов Дэвида Линча. Жил себе человек в гармонии со своими скелетами, не замечал их: скелеты – они ведь бессловесные. Но те ожили, обросли кожей, притворились живыми людьми...

События, происходящие в спектакле Воронежского театра юного зрителя «Любовные люди» по пьесе Нины Садур, имеет смысл пересказывать с немалой долей осторожности.

Вроде бы молодая супружеская пара сняла полдома где-то под Москвой. Её зовут, похоже, Тикуся (Анна Меденцева), его – Толя (Андрей Лунёв). Толя обмолвится как-то, что смертельно болен – однако всё никак не умрёт. Их вроде бы посещает регулярно друг Витя (Антон Тимофеев) – есть, говорит, родственники у него в Москве, но зрителям их не покажут, конечно. Наличествует и «любовный треугольник» – участники которого, впрочем, этого толком, кажется, не осознают, потому сцен ревности не ждите.

Витя утверждает, что он – шизофреник; выглядит же рассудительнее прочих персонажей поставленной заслуженным артистом РФ Адгуром Кове садуровской пьесы. Включая и живущего за стеной хозяина дома. Этот сильно помятый жизнью мужик в плаще и трико просит называть себя дядей Стёпой; он регулярно захаживает в гости - то ли в поисках собутыльников, то ли для наблюдения за подозрительными соседями. Заслуженный артист РФ Юрий Овчинников играет до некоторой степени родственника своего же персонажа из «Сиротливого запада», ТЮЗовского спектакля-невидимки (ведь видел же я его летом, рецензию написал – и где он?). Но у персонажа Мартина Макдонаха хоть брат был, чтобы подраться, а у него лишь жена – живое напоминание о поступках молодости. Да вот ещё соседи эти. Странные какие-то.

Что-то мучает его по жизни; и хочется поделиться с кем-нибудь, и страшно. Соседи его недолюбливают, а кое-кто с трудом прячет ненависть, логического объяснения этому чувству то ли не зная, то ли искусно его маскируя. Тикуся вообще на контакт с реальностью идёт неохотно. Будь её воля, так и из комнаты не выходила бы, прячась под диваном. Вне дома – страшно: там – люди, там детей сжигают напалмом. Да и Вите в Москву пора, но он не спешит уезжать. Очень пугает их окружающий мир, потому они предпочитают жить, придумывая мир и себя в нём, притворяясь чужими на этом празднике (празднике?) жизни (жизни?!).

А вот Толя терпеливо выслушивает пьяные жалобы соседа на незадавшуюся жизнь, на жену надоевшую. Дядя Стёпа неожиданно доверчив к нему. Себя молодого увидел, что ли, в этом немногословном умирающем угрюмце?

Тот, правда, странно реагирует: слушает, кивает – и ненавязчиво расковыривает собеседнику душевные раны, тихонько искушает, искушает, искушает: а ты побей жену-то, побей, докажи, что мужик, – или не мужик? Ага, перешёптываются зрители, пред лицом смерти приступ мизантропии у молодого человека разыгрался. Дядя Стёпа пытается возражать: дескать, нехорошо жён бить… Но как-то вяло.

Словно даже искал такого совета.

Вот это, пожалуй, важная сцена для понимания (пусть даже ложного) того, что нам показывают. «Восемь дней живёшь, а никакого шума от тебя», - скажет однажды дядя Стёпа кому-то из соседей. Однако их поведение в спектакле никак не назовёшь тихим. Кроме дяди Стёпы, видел ли кто-нибудь из жителей деревни его постояльцев? А зловещего Мотоциклиста, которого он так сильно боится?

Кажется, нам предлагается история в духе поздних фильмов Дэвида Линча. Жил себе человек в гармонии со своими скелетами, не замечал их: скелеты – они ведь бессловесные. Но те ожили, обросли кожей, притворились живыми людьми – и не поймёшь уже, где сон, где явь. Где фотография сожжённого напалмом ребёнка, где настоящий ребёнок - ещё, возможно, живой.

Спастись поздно. Остаётся топор в руки взять да и покрушить всё на фиг. Но освобождения это не принесёт.

Имела ли в виду нечто подобное Нина Садур, когда писала свою умозрительную, в общем-то, пьесу? Наверное, имела – и это, и то, и ещё что-то другое. Текст, звучавший со сцены, таков, что его можно понимать как угодно. Режиссёр и актёры сильно очеловечили материал, смысл которого, вероятно, и сами объяснить не способны. Захотят ли зрители разгадывать ребусы Нины Садур? Вот это очень интересно было бы узнать.