Общество
«…И взят был взаймы у Природы я, ставший Её языком»
28.01.2019 22:11
Память | Бездомный воронежский поэт Валерий Исаянц в середине зимы нашёл последнее пристанище.
В начале января я пришёл в галерею «Х.Л.А.М.», на выставку скульптора Сергея Горшкова, чьё воображение вооружило российских литераторов огнестрельным и холодным оружием. Одним из персонажей добродушно-юмористического проекта стал Валерий Исаянц, ему достался топор. Этот человек всегда занимал важное место в хламовской истории и, так сказать, мифологии: здесь в 2013 году проходила презентация его книги, выпущенной московским издательством «Водолей», а позже и рисунки выставлялись.
Виталий ЧЕРНИКОВ
Вернувшись домой, я увидел в соцсетях чей-то фотоотчёт о событии, и под ним – комментарий: «А про Исаянца сделали?».
Поэт Валерий Исаянц умер в воронежской больнице на следующий день, 6 января. Сюда его неделей ранее привезла «скорая»: паспорта не было, фамилию в приёмном отделении записали неправильно. Те, кто на протяжении многих лет помогал поэту, о случившемся узнали спустя несколько дней после его смерти.
Первая, совсем крошечная, книжка вышла у Исаянца в 1970-е – не в Воронеже, в Ереване. Её появление – один из результатов случившегося в 1971 году в Коктебеле знакомства молодого стихотворца с 77-летней Анастасией Цветаевой.
«Слова «сестра Марины Цветаевой» дрогнули в нём, видимо, чем-то особенным, потому что на меня поднялись карие большие глаза выражением трепета и поражённости, чёрные брови не то сдвинулись, не то разомкнулись, и в душевном, несветском поклоне, в робком и всё же крепком рукопожатии вспыхнула мне – душа», – так описывала первую минуту той дружбы Анастасия Ивановна в автобиографической повести «История одного путешествия», которая на долгие годы останется неопубликованной.
Выпущенные в 2004 году в Феодосии цветаевские воспоминания, героем которых был Валерий Исаянц, для многих открыли это имя. В книгу попали несколько его стихотворений и эссе. Составители в предисловии предупредили: дальнейшая судьба поэта им неизвестна. Дело в том, что бывший собеседник Анастасии Цветаевой, Павла Антокольского и Арсения Тарковского стал бездомным бродягой.
Когда в «Х.Л.А.Ме» пару лет назад проводили выставку рисунков Исаянца, никто не знал, появится ли на открытии автор. Однако пришёл. Главного гостя покормили, потом у него брала интервью какая-то журналистка. «Та призналась, что чувствует исходящую от пожилого поэта сильную энергию. Собеседник явно был расстроган, но его тихий ответ, сколько ни переслушивай диктофонную запись, совершенно неразборчив», – описывал я тот случай в статье.
Стоит взглянуть на судьбу Исаянца в контексте судеб других даровитых соотечественников, ставших маргиналами. Многие, естественно, сравнивают его с дервишем Велимиром Хлебниковым, но в начале XX века были и менее романтичные сюжеты. Например, деградация Александра Тинякова, в 1920-е просившего подаяние на Невском проспекте, повесив на грудь картонку «Подайте бывшему поэту». А вот рождённый уже в СССР Сергей Чудаков. В середине 1960-х – приятель Андрея Тарковского и Льва Прыгунова, остроумный критик, автор замечательных стихов, которые могли оценить, впрочем, лишь читатели самиздата (в их числе, однако, Иосиф Бродский). Государство быстро выдавит Чудакова в подполье, лишив возможностей социальной легитимации; критик и поэт превратится в сутенёра и вора (воровал, правда, чаще всего книги). Несколько раз его отправляли на принудительное лечение в психушку; периодически в столичных литературных кругах ходили слухи о том, что Чудаков насмерть замёрз в подъезде: но умер он на улице только в 1997 году.
Психическая болезнь – одна из причин конца литературной карьеры ленинградца Рида Грачёва, высоко ценимого Верой Пановой и Сергеем Довлатовым. С начала 1970-х едва ли не до смерти в 2004-м он переделывал свой последний рассказ, существуя в нищете и забвении. «Карьера», кстати, похожа на исаянцевскую: крошечный сборник в 1967 году, ещё один, подготовленный друзьями и во многом повторяющий дебютный, – в 1994-м.
Можно, конечно, изобразить поэта как ярого нонкомформиста, чернозёмного Артюра Рембо… Но случай Исаянца – не про бунт. Он не противостоял реальности, а просто перестал однажды её замечать.
В книжке Валерия Исаянца «Пейзажи небытия», что вышла в 2013 году, есть стихотворение (очевидно, из ранних), не очень характерное.
Оно посвящено поэту Алексею Прасолову. Редакторское примечание сообщает: тема стихов – «впечатление от визитов в Воронежское отделение Союза писателей в советские годы».
Комнаты направо и налево.
Два графина – сгладить
неуют.
И редактор, стоя перед девой:
– Это им ли «шагу не дают»?
Можно лишь строить версии, когда же появились строки:
Он ушёл. Оставив пересуды,
недомолвки, хмель и череду
дней обычных. Рукописей
груды…
– до или после самоубийства адресата? Это Исаянц о смерти Прасолова писал – или о своей жизни, о своём решении остаться на обочине? Дальше-то точно про себя:
«Больше не зайду» .
Можно, конечно, изобразить поэта как ярого нонкомформиста, чернозёмного Артюра Рембо… Но случай Исаянца – не про бунт. Он не противостоял реальности, а просто перестал однажды её замечать.
Воспоминания о нём позволяют предположить: не было в его поведении ни «достоевщины», ни «декадентщины», а было зато полное неумение (по крайней мере, с какого-то момента) жить по правилам «общества» – на уровне рефлексов, казалось бы, знакомым каждому: «Году эдак в семидесятом он недолго работал в библиотеке, она тогда располагалась на улице Мира. Ну как – работал? Взял однажды и ушёл среди дня. А потом на вопрос директора, где был, ответил: «Вы слишком любопытны».
В последний раз я видел его на какой-то выставке в «Х.Л.А.Ме» год назад. Исаянц носил некое подобие шубы, но «шуба» та была разорвана на спине и расползлась. Нельзя сказать, что очевидцы ощущали такую одежду как странную. Сам поэт (когда мне доводилось его видеть, державшийся со скромным достоинством), наверное, ощущал в своём обличьи отсылку к хлебниковским строкам:
Эй, молодчики-купчики,
Ветерок в голове!
В пугачевском тулупчике
Я иду по Москве!
История одного из «тулупчиков», кстати, такова: «Брики, жившие после революции в достатке, подарили Хлебникову шубу со скунсовым воротником. Он приехал в этой шубе к Синяковым поздней весной, когда было уже жарко. Тогда он оторвал мех и начал прогуливаться в одной ватине».
Подобное самоощущение Исаянца не выглядит моим домыслом, когда читаешь им сочинённое:
От нас ли Время убегало,
чуть постояв в созвездье Льва,
иль просто миф на миф
меняло,
переступаючи едва? –
вот о чём думал, оказывается, бездомный поэт, когда летом ночевал в лесу.
А это зимние стихи, но поэт и морозов не заметил:
Кто слух мой вещий браковал?
Кто здесь искал меня?
Кто звал –
так громко, что в моём ущелье
устроил каменный обвал?
Человеку есть нечего, а он грезит о смычке Страдивари и наследии Боттичелли. Можно восхититься, но подобная безбытность и непрактичность выглядят романтичной, когда про неё читаешь в мемориальной книге, а в жизни такие свойства характера ускоряют падение вниз. Уж не говорю о том, что нередко они – симптом болезни. Хорошо, если есть друзья, те, которые накормят, предоставят ночлег, сохранят рукописи, сформируют мифологический канон, отыщут деньги на похороны.
Куда спешим? Чего мы ищем?
Какого мы хотим пожара?
Был Хлебников. Он умер
нищим,
но Председателем Земшара, –
писал Николай Глазков. Мысль важная. Для большинства путь, пройденный Валерием Исаянцем, – нечто чуждое и непонятное, а рождавшиеся в голове поэта образы – блажь и бред. То ли дело какой-нибудь свой в доску «литературный генерал», лауреат, орденоносец, обладатель просторного кабинета, почётный гражданин и наверняка председатель – конечно, не Земшара, а официальной организации, с офисом, печатью, статусом юрлица. Но эти респектабельные и благообразные и при жизни выглядят, как правило, не людьми, а «лицами, не имеющими лица», говорящими копиями, лишенными оригинала. А нищего Исаянца никому не повторить.
Источник: газета «Коммуна» | №7 (26855) | Вторник, 29 января 2019 года
