Общество
К 60-летию Великой Победы. Опаленное детство
06.04.2004 00:00
…Февраль 1943 года. Эвакуировавшись из Воронежа, я с родителями живу в Добринке – большом селе, районном центре, на востоке области, в пятидесяти километрах от узловой железнодорожной станции Грязи. Учусь в седьмом классе Добринской средней школы. Довольно скоро в школе появляется военная делегация. Впервые на плечах военных мы видим погоны. Возглавляющий делегацию майор имеет на погонах эмблему – чашу со змеей, два просвета и одну звезду. Он начальник Добринского военного госпиталя. Майор обращается к нам с просьбой взять шефство над ранеными. И мы сразу же охотно, с радостью соглашаемся...
…Февраль 1943 года. Эвакуировавшись из Воронежа, я с родителями живу в Добринке – большом селе, районном центре, на востоке области, в пятидесяти километрах от узловой железнодорожной станции Грязи. Учусь в седьмом классе Добринской средней школы.
Довольно скоро в школе появляется военная делегация. Впервые на плечах военных мы видим погоны. Возглавляющий делегацию майор имеет на погонах эмблему – чашу со змеей, два просвета и одну звезду. Он начальник Добринского военного госпиталя. Майор обращается к нам с просьбой взять шефство над ранеными. И мы сразу же охотно, с радостью соглашаемся. Девчонки будут помогать врачам, станут как бы медицинскими сестрами, санитарками. Нам, мальчишкам, поручается, так сказать, культурная часть шефства. Мы должны получать по почте и приносить в палаты письма, газеты и журналы, читать раненым книги, приглашать к ним коллективы художественной самодеятельности, устраивать концерты, просмотры кинофильмов.
Шефство школы над госпиталем постепенно перерастает в крепкую дружбу учащихся с поправляющими здоровье солдатами и офицерами. Причем, оно обретает новый поворот: не только мы посещаем госпиталь, но и к нам в школу все чаще приходят из госпиталя военные, рассказывают об интереснейших эпизодах своей фронтовой жизни.
Одна из таких встреч состоялась с лечившимся в госпитале после тяжелого ранения участником сражений за Воронеж, человеком, воевавшим в дивизионной разведке. Он рассказал ребятам, что в занятой части города сотни воронежцев мстили врагу, оказывали ему отчаянное сопротивление. В августе-сентябре 1942 года фашисты вели в городе массовые расстрелы воронежцев, вешали их в Первомайском саду, на площадях и главных улицах. Одного человека повесили даже на памятнике Ленину, прямо на вытянутой руке вождя, прикрепив к казненному табличку: «Партизан. Так будет с каждым, кто посмеет оказать сопротивление немецким властям!»
Школьный гость в звании полковника поведал нам и о том, что в сентябре того же года советские воины предприняли новое наступление на Воронеж. В их числе был и сводный отряд народного ополчения из 120 воронежцев. Переправившись на правый берег, бойцы после жарких боев закрепились на Чижовском плацдарме. Широкие наступательные операции развернулись в январе 1943 года на Среднем Дону, в южных и юго-западных районах области. Фашисты оказались под угрозой окружения и начали поспешно отступать. Воины 60-й армии под командованием генерала Черняховского в решительном наступлении полностью очистили город от гитлеровцев и на крыше полуразрушенного здания гостиницы «Воронеж» водрузили победное Красное знамя.
Воронежскую победу вместе с армией приближали десятки тысяч советских людей. Сотни рабочих, служащих, студентов встали в ряды народного ополчения, пришли в Воронежский добровольческий коммунистический полк, которым командовал герой гражданской войны, полковник Михаил Емельянович Вайцеховский, павший смертью храбрых в феврале 1942 года. Полк вскоре влился в состав Первой гвардейской стрелковой дивизии, его возглавил боевой соратник Вайцеховского Александр Тимофеевич Худяков.
С первых дней войны в Воронеже, а затем и далеко от него, в глубоком тылу, продолжали ковать победу над врагом многие предприятия, перешедшие на выпуск военной продукции. Завод имени Коминтерна освоил выпуск «катюш» – реактивных установок, наводивших панический ужас на гитлеровцев. На авиационном заводе советские летчики получали прекрасные штурмовики Ил-2, яростно сокрушавшие врага на фронте и в его ближайших тылах. Заводы имени Дзержинского и Тельмана строили бронепоезд, ремонтировали танки.
Уже через месяц отца отозвали на прежнюю работу в областной земельный отдел налаживать сельское хозяйство, начинать весенний сев в освобожденных районах. Он уехал в Воронеж и вскоре написал нам, что картина жуткая: весь город разрушен почти до основания. На месте красивых улиц и площадей остались только руины, пустые, выгоревшие черные коробки зданий. Наш дом на Большой Чернавской улице, писал отец, к счастью, уцелел, сохранились и несколько рядом с ним стоящих. Из окна на улицу торчит материнское пианино. Очевидно, кое-кто из мародеров пытался его вытащить, но оно таким образом не прошло, а дверь, в которую когда-то, еще в двадцатые годы, заносили пианино, позже была заложена кирпичом.
В дом отец не заходил: не оказалось на нем надписи: «Проверено, мин не обнаружено». А ведь немцы оставили среди развалин и уцелевших домишек тысячи мин. Красноармейцы-минеры, среди них большинство девушек, уже приступили к разминированию города. В заключение письма отец советовал матери и мне до осени пожить в Добринке, а там обещал приехать за нами и взять с собой.
А через Добринку в те дни шли и шли эшелоны. Но не к Сталинграду, а от него, в сторону Москвы. И были на платформах на этот раз не закрытые в брезент, а каждому взору открытые обгоревшие, сильно помятые, с зияющими брешами немецкие танки, самоходки, бронетранспортеры, орудия. Этот трофейный лом, как мы понимали, шел на переплавку.
Остановился как-то на станции и состав с пленными немцами. В окружении конвоиров высыпали они из вагонов большой серо-зеленой массой. Угрюмые, заросшие щетиной, одетые кто во что горазд – в шинели и кители, а то и просто в какое-то тряпье, в пилотках, фуражках на головах, с шарфами и даже женскими косынками на грязных шеях. Было жалко, противно на них смотреть.
И случилось так, что мать попросила меня после уроков в школе получить причитающиеся нам по карточкам 800 граммов хлеба. С половинкой буханки и оказался я на вокзале возле пленных. Стою у палисадника, рассматриваю побитую разношерстную «армию». Сколько страданий, сколько горя принесли с собой эти вод вояки! Смотрю, из общей массы пленных один подходит совсем близко и не спускает глаз с моей авоськи. Ах, вот оно в чем дело: хлеба хочет. Так и есть. Просит:
– Мальтшик, дай, пожалюста, хлеб… Гитлер капут!..
– Ага, – говорю, – сейчас «Гитлер капут», а что же вы раньше этого не говорили?
На глазах немца выступают слезы. Он шарит по карманам, ничего не находит и вдруг резким движением руки достает из-за голенища сапога гитлеровский железный крест со свастикой, протягивает его мне и чуть ли не кричит:
– Майн орден браухе их нихт. Ес ист шон нихт костет…
Немецкий я учу в школе, понимаю: пленный говорит, что железный крест ему не нужен, что он уже ничего не стоит. И мне он не нужен – я отстраняю руку немца с орденом. Ну, ладно, хлеба я ему все же дам.
– Данке, данке, – благодарит пленный, с жадностью откусывая хлеб. Он косится на своих сородичей, и вдруг решается на отчаянный жест: бросает под ноги железный крест и с остервенением топчет его сапогом…
Фронт уходит все дальше и дальше на запад. Дышится легче, свободней. К нам в Добринку приехали мой двоюродный брат Дима, его мать, тетя Шура, тетя Каля. Год в эвакуации они прожили в подмосковных Песках – там, где не довелось побывать мне с отцом в июне 1941-го.
Навестил нас по пути из Сталинграда и отец Димки – подполковник медицинской службы Дмитрий Тихонович Егоров. Ему дали трехдневный отпуск и он заехал в Добринку повидаться с женой и сыном. Стройный, подтянутый, в портупеях, со сверкающей кобурой на боку. Димка и я упросили его показать нам пистолет ТТ, а потом и дать хоть разочек пальнуть. Пошли на озеро и там по очереди два-три раза выстрелили по уткам. Ясно, не попали ни в одну: уж очень тяжел пистолет, да и здорово скачет вверх при каждом выстреле.
…Собираемся в Воронеж. Складываем немудрящий скарб – его всего ничего. Выкапываем с матерью в огороде картошку. Три, четыре мешка привезем с собой – без нее было бы, ох, как трудно…
Следует заметить, что в дни добринской эвакуации голодать нам, к счастью, не пришлось. Если мы, конечно, не очень сытно, но кроме картошки была у нас и вареная сахарная свекла. И не только. На неделю на рынке мама покупала четвертинку топленого масла. Я же в семье был главным свинопасом: готовил немудрящее варево для поросенка, растил и выхаживал его как умел. Из ржаной и небольшого количества пшеничной муки собственного помола на ручной мельнице пек довольно вкусные пышки…
Жаль оставлять в Добринке своих новых друзей, ребят со свеклопункта. Они научили меня скакать верхом на лошадях – и рысью, и галопом, сколько раз мы гоняли их в ночное… Вместе работали на колхозном поле, собирали колоски, возили зерно на элеватор. Ну, ничего, не на всю жизнь расстаемся – небось когда-нибудь да увидимся.
…Воронеж невозможно узнать. Через реку проехали по деревянному настилу. Рядом висит часть Чернавского моста, из воды торчат острые глыбы бетона с железной арматурой, кое-где сохранились ледорезные «быки». На улицах сплошь груды битого кирпича, щебня, коробки домов с пустыми, почерневшими от огня оконными глазницами.
Кольцовский сквер сплошь покрыли березовые кресты: здесь немцы устроили военное кладбище. И если в Петровском сквере на месте прекрасного памятника Петру Первому остался лишь гранитный пьедестал – оккупанты свалили и увезли бронзовую фигуру Петра на переплавку, то в Кольцовском сквере также бронзовый памятник Ивану Саввичу Никитину на удивление уцелел. В чем же секрет? А в том, что Никитин, сидевший на пьедестале в позе «скорбящего отца», оказался угоден немцам, ибо «скорбел» над окружившими его со всех сторон солдатскими могилами…
После освобождения города в первые дни люди ютились в уцелевших подвалах, разбитых коробках домов, латали, что могли фанерой, досками.
Жили без света, воду брали в речных прорубях. По ночам было особенно страшно: повсюду царила тьма, кругом ни зги, на уцелевших крышах гремели от ветра листы порванного железа. С весенним таянием снега на улицах обнажились трупы наших и немецких солдат, мирных жителей.
Даже осенью, когда мы возвратились в Воронеж, вокруг простирались одни развалины, чудовищные нагромождения обломков, балок. Вокзала нет, зданий университета, филармонии – тоже, только обломки старинных толстых стен и груды битого кирпича. На проспекте Революции то же самое – черные от огня, разрушенные фасады, нагромождения обвалившихся перекрытий, торчащие из-под обломков бетона и кирпича скрученные жгутом железные балки. Мертвая каменная пустыня…
И как-то странно видеть здесь на телеграфных столбах черные раструбы громкоговорителей – гулким эхом откликается среди развалин голос Юрия Левитана, читающего очередную сводку Совинформбюро.
А в нашем чудом уцелевшем доме, свободном от какой бы то ни было мебели, ютятся пять семей, оставшихся без крова. Как говорится, полна горница людей. Вшестером занимаем одну комнату. Ничего, в тесноте, да не в обиде…
Юрий Поспеловский. <
(Продолжение следует).
• Первая часть документального очерка «Опаленное детство» была опубликована в «Коммуне» 25 января 2005г.
<
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
