Общество
К 62-й годовщине освобождения Воронежа: Опаленное детство
20.08.2005 00:00
Июнь 42-го. Пошел уже второй год, как началась война. Немцы стоят у стен нашего города. Многие его улицы охвачены пламенем пожарищ. «Юнкерсы» летят на небольшой высоте и затем, пикируя, сбрасывают свой смертоносный груз на заранее намеченные цели. Горят продовольственные склады неподалеку от Курского вокзала, превращены в груду развалин старинные здания на Плехановской улице и проспекте Революции. Ожесточенной бомбардировке подвергся авиазавод в левобережной стороне города. Едкий дым заволакивает почти каждую улицу. Один за другим гремят взрывы...
Опаленное детство
Воронеж. Январь 1943 года.
К 62-й годовщине освобождения Воронежа от немецко-фашистских захватчиков
Июнь 42-го. Пошел уже второй год, как началась война. Немцы стоят у стен нашего города. Многие его улицы охвачены пламенем пожарищ. «Юнкерсы» летят на небольшой высоте и затем, пикируя, сбрасывают свой смертоносный груз на заранее намеченные цели. Горят продовольственные склады неподалеку от Курского вокзала, превращены в груду развалин старинные здания на Плехановской улице и проспекте Революции.
Ожесточенной бомбардировке подвергся авиазавод в левобережной стороне города. Едкий дым заволакивает почти каждую улицу. Один за другим гремят взрывы совсем рядом. Кажется, сама земля гудит и стонет, раскалывается на части. И хотя нет специального распоряжения властей об эвакуации населения, на «семейном совете» старшие решают: надо как можно скорее уходить из города!
А куда идти?
- Пойдемте в Ступино, - предлагает тетка Шура, мать моего двоюродного брата Димки. – Там живут мои родственники по мужу. Его брат Михаил Тихонович работал директором средней школы. Надеюсь, родственники нас примут. Уйдем в Ступино от бомбежек, а через неделю-другую возвратимся домой…
И вот рано утром 5 июля мы уходим из Воронежа. Нас четверо: я, брат Дима и наши матери. По Чернавскому мосту и Придаченской дамбе в сторону Репного, Бабяково и других сел с рюкзаками, мешками, чемоданами идут сотни, тысячи беженцев. У каждого из нас тоже за плечами небольшие котомки. Часа через три выходим к железнодорожному полотну у Сосновки. Несколько минут отдыхаем под высокой и прямой, как мачта, сосной. Неожиданно мать берет мою котомку и удивленно спрашивает:
- Что это, Юрка, она у тебя такая тяжелая? И чего это ты туда положил?
- Тебе это только кажется, мам, что она тяжелая. А на самом деле она легкая.
- Нет-нет, давай-ка посмотрим, что ты там запрятал?..
И, развязав мешочек, она проворно достает из него бумажный сверток.
- Боже мой! – развернув бумагу, восклицает она. – Посмотрите-ка, да тут у него коллекция осколков… Юрка! Ну и дурачок же ты у меня!..
Я судорожно выхватываю из ее рук сверток, прижимаю его к груди. Тут есть и осколок от зенитного снаряда, ударивший сначала по ветке яблони у нас в саду, а затем вонзившийся в землю в двух метрах от меня – я чуть было не обжег пальцы, вытаскивая его.
Однако мать неумолима:
- Прекрати хныкать, ты уже не маленький – тебе тринадцать лет. А ты… осколки собираешь…
Мы идем дальше и дальше, и уже к вечеру приходим к Тресвятскому – большому селу, раскинувшемуся вдоль железной дороги. Армада фашистских самолетов, числом за пятьдесят, ровным строем идет к Графской и через несколько минут обрушивает бомбы на эту соседнюю железнодорожную станцию. Непрерывный гул и грохот оглашают все вокруг.
Переночевав в какой-то гостеприимной хате, ранним утром мы продолжаем наш путь. Теперь уходим от железной дороги налево, в лес, и почти у каждого встречного спрашиваем дорогу на Бор – Ступино от него совсем близко. Идем лесной дорогой среди дубрав, белоствольных берез и стройных сосен и время от времени прячемся под их кронами. Самолеты с крестами на крыльях и свастикой на хвостах пролетают совсем низко. Порою мы видим даже пилотов в кабинах, и нам кажется, что они нагло ухмыляются, пристально высматривая в лесу подходящую цель. И, действительно, вскоре находят ее: в каком-нибудь километре слышится пронзительный свист бомб, после чего гремят несколько взрывов.
Мы выходим на широкую лесную просеку и видим на дороге убитых лошадей, перевернутые вверх колесами зеленые воинские повозки, разбросанные ящики и мешки. Нашел-таки фашистский гад военный обоз, отвел душу! Бойцы переворачивают и ставят на колеса повозки, помогают взобраться на них раненым, впрягают уцелевших лошадей, собирают и укладывают поклажу.
К вечеру мы выходим к Ступино – селу, километров на пять-шесть протянувшемуся вдоль реки Воронеж. Нас встречают родственники тети Шуры, угощают хлебом и молоком. Во дворе у колодца умываются, отряхиваются от пыли красноармейцы. С горечью узнаем от них, что сегодня, 6 июля, немцы утром вошли в Воронеж и заняли его правобережье. Наши части продолжают сражаться с фашистами в районе сельхозинститута и парка культуры и отдыха.
Позже мы узнали, что, форсировав Дон, немецкие танки обошли Воронеж с южной стороны и, выйдя в район Шиловского леса, по Чижовским взгорьям спустились к реке возле Вогрэсовского моста. Однако здесь они встретили мощный заградительный артиллерийский огонь. Из зенитных орудий его вели с левого берега женские артрасчеты, состоящие главным образом из девушек восемнадцати-двадцати лет. Немецкие танки отступили, скрывшись в грудах развалин приречной улицы Перовской.
Беспокоимся о судьбе отца и его старшей сестры - тетки Калерии. Они остались дома, в Воронеже. Что с ними? Где они? Ведь, уходя от родных, никто из нас не предполагал даже, что они могут оказаться в оккупации: предупреждений о грозящей опасности для населения не было. Между тем в Воронеже остались тысячи людей, совсем не думавших о том, что они могут оказаться невольными пленниками немцев. Так что же с отцом, тетей? Неужели и они делят эту трагическую судьбу?
Отец, агроном по профессии, всю жизнь посвятил земле. Когда пришел в военкомат с просьбой направить его на фронт, ему сказали: «Вы нужны в тылу, в ряду тех, кто растит хлеб, кормит армию…» А буквально за две недели до того, как нам четверым уйти из Воронежа, отец перенес тяжелейшую операцию. Профессор Соколовский в условиях фронтового города, когда в областную больницу почти каждый час поступали десятки раненых бойцов и мирных жителей, а сам он ходил по палатам в халате с кровавыми пятнами, буквально вытащил отца с того света, куда он мог попасть из-за прободной язвы желудка.
Областная больница оказалась переполненной, мест крайне не хватало, и уже через пять дней после операции отца привезли домой. Уйти самостоятельно из города он, конечно, не мог, автомашину для него, как ни старались, найти было невозможно, и тетя Каля осталась вдвоем с братом дома…
В вечерние часы, когда в Ступино совсем стемнеет, юго-западная часть горизонта за селом озаряется ровным белесым светом. Там, в пятидесяти километрах, все еще горит наш Воронеж, захваченный оккупантами. Они же хозяйничают совсем недалеко на западе от Ступино, где-то в районе поймы Дона. Однако Задонское шоссе прочно удерживают наши войска. Из села хорошо видно, как немцы сбрасывают над шоссе «люстры» - долго горящие осветительные фонари на парашютах.
Беспокойство за отца и тетю растет. И нет предела нашей радости, когда дня через три утром нас будит громкий стук в окно: уставшие, запыленные, на пороге стоят родные люди. Отец бледный, без кровинки в лице. Он морщится от боли в животе и сразу же ложится на диван. Тетка Каля рассказывает, что в последние дни город напоминал кромешный ад: все вокруг горело и трещало, бомбежки, артобстрелы не прекращались ни на час. Ушли буквально за минуты перед тем, как немцам войти в город. Она везла отца на какой-то тачке. Только миновали Чернавский мост, как следом за ними его взорвали наши саперы, отрезав тем самым все пути для отхода оставшихся воронежцев.
По прифронтовому Ступино нескончаемым потоком идут и идут к Воронежу красноармейцы с винтовками и автоматами за плечами, движутся обозы со снаряжением. Где-то в стороне от Задонского шоссе время от времени слышатся гулкие раскаты.
А ступинское небо – почти непрерывная арена сражений. То тут, то там под облаками завязываются воздушные бои. Вот два «мессера» атакуют один наш «Як». Он взмывает в поднебесье, оттуда камнем падает к земле и строчит, строчит из пулемета. Ура! Один «мессер» задымил! Он спускается с черным шлейфом к самому селу, планирует над крышами и огненным смерчем проносится по ржаному полю. Через несколько секунд гремит взрыв.
Ступинские ребята с криками «ур-р-ра!» бегут к дымному костру. Вместе с ними бегу и я. Горит рожь. Пацаны сбивают пламя рубахами. Я тушу горящие колосья с помощью курточки. Обжигаю ладони, острой болью жжет локти. Но хлеб спасен, пожар потушен!
Теперь мы подходим к обломкам «мессера». В трех-четырех метрах от груды спекшегося, обгорелого металла ничком лежит летчик. Переворачиваем его. Он неподвижен. Застекленели его открытые светлые глаза. Видимо, немец был еще жив, покидая самолет. Его сразил взрыв разорвавшегося бензобака.
Возвращаюсь домой без курточки – она во многих местах прогорела, я ее бросил. Зачем она теперь нужна? Мать тотчас же набрасывается на меня:
- Ты посмотри, на кого похож! Где ты был? Где твоя куртка?
Она подводит меня к зеркалу, и я вижу, что лицо и шея густо измазаны копотью. Руки в краснеющих ожогах. Рассказываю матери всю правду. Она смягчается, тяжело вздыхает, заставляет меня умыться, мажет руки какой-то мазью, прикладывает подорожник.
- Что же мы будем делать без куртки, герой? – спрашивает мама. – Во что я теперь тебя одену?
Но и эта проблема вскоре решается. Родственники дарят мне какой-то поношенный пиджачишко. И хотя он явно не с моего плеча, мама берется его перешить…
Отец поправляется очень медленно. Все еще чувствует острые боли, ест плохо и мало. В основном пьет молоко. Другого ему почти ничего нельзя.
- Пап, а рыбки тебе можно? – спрашиваю я, и меня осеняет внезапная добрая мысль.
- Рыбки можно было бы, - отвечает отец, - но прошу тебя, к реке не ходи, там опасно!..
«Но почему же мне «опасно», - думаю я, - а соседским Сереге и Веньке не «опасно»? Они чуть ли не каждый день сидят с удочками у реки…
И вот уже на другое утро втроем сидим на речном берегу. Клев не ахти какой, но все же десятка два пескарей и плотвичек каждый из нас поймал. «Вот отцу-то будет радость!» - счастливо улыбаюсь я удаче. И действительно, угодил: мать сварила уху, и отец с удовольствием поел. И никто меня почему-то не ругал.
Решил пойти на рыбалку я и на следующий день. Серега и Венька со мною на этот раз не пошли – их не пустили родители, заставив месить навоз на кизяки. Просидел час на берегу – хоть бы раз клюнуло! Пошел на небольшой деревянный мост и начал ловить с него, сидя под невысокими перилами. По мосту то и дело идут солдаты, громыхают подводы, но мне везет: здесь берутся не только плотвички, но и красноперки, окуни…
Река вниз по течению в этом месте не делает ни одной петли, километра два-три течет прямым руслом. Оторвавшись взглядом от поплавка, я вдруг замечаю, как вдали над самой рекой растут, приближаясь, три черные точки. И сразу же, после громогласного крика: «Воздух!» заметались, забегали солдаты по обоим берегам. Бегут они и по мосту. Один из них, ни слова не говоря, хватает меня за руку и тащит к берегу, а там толкает в неглубокую траншею и прыгает следом сам, пригибает мою голову.
И только теперь я отчетливо понимаю, что происходит. Три «мессера» делают резкий разворот и на бреющем полете заходят над траншеями. Слышны пулеметные очереди – длинные, короткие. Головы я не поднимаю и потому ничего не вижу. Только слышу – заходят еще раз и снова стреляют, стреляют, стреляют…
Солдат наваливается на меня всей своей тяжестью. Он продолжает давить своим телом и тогда, когда все стихает. Наконец мне удается выбраться из-под него, и я с ужасом замечаю, что он неподвижен, а спина его гимнастерки красная от крови. Доброе, уже немолодое лицо солдата с коротко подстриженными пшеничными усами мертвенно бледно. Он не дышит!..
Меня пронзает острое чувство непоправимой беды. Зову на помощь отряхивающихся от земли и пыли молодых солдат. Они тормошат моего спасителя, но все напрасно. У них я и узнал и до сих пор бережно храню в сердце имя человека, прикрывшего меня от фашистских пуль, пожертвовавшего своей жизнью во имя моего спасения. Его звали Степаном Григорьевичем Федорчуком. Был он родом из Украины, из Сумской области…
Через месяц отец почти совсем поправился, и родители собрались ехать дальше. Сколько же можно сидеть иждивенцами на шее ступинских не очень-то близких родственников? Да и они сами не раз уже намекали на трудности с продовольствием.
И пошли на пути нашего почти порожнего обоза незнакомые до сих пор названия сел: Студенки, Новоуглянка, Девица, Пашково, Лебедянка. В Талицком Чамлыке задержались недолго: отец съездил в соседнюю Добринку, возвратился и сказал, что нашел работу на свеклопункте для себя и матери. Он получил должность старшего агронома, мать – экономиста, ну а я вскоре пошел учиться в школу, в седьмой класс.
Устроились мы в Добринке, можно сказать, с комфортом. Дирекция свеклопункта выделила один из кабинетов своей конторы для нашего обитания. Письменного стола, трех раскладушек, скрипучего шкафчика и четырех табуреток нам хватило с лихвой.
Добринка – районный центр. Это село намного крупнее, чем Ступино. Кроме того, имеет железнодорожную связь. Если ехать на северо-запад, километрах в пятидесяти будет крупный железнодорожный узел Грязи, на юго-восток – дорога приведет в Поворино, а там уже не так далеко и до Сталинграда.
Недалеко от Добринки базируется военный аэродром. Отсюда, чаще всего в ночное небо, стартуют бомбардировщики дальней авиации. Они уходят бомбить не только передовые позиции гитлеровцев, но и их глубокие тылы. Для жителей Добринки это не секрет: грозный гул самолетов то и дело раздается над селом, заставляя дребезжать оконные стекла. Кроме того, на сельских улицах, в местном клубе нередко появляются военные летчики – молодые, красивые, веселые.
Однажды на рассвете Добринку поднял от сна взрыв огромной силы. Казалось, на село обрушились одновременно десятки бомб… Все недоумевали: что произошло, что случилось? Через несколько часов о случившейся трагедии узнал каждый дом.
Оказывается, в полночь с аэродрома поднялась эскадрилья бомбардировщиков. Далеко за линией фронта, над немецкими военными складами, самолеты успешно провели бомбометание. Все, кроме одного, у которого неожиданно заклинило бомбовые люки. И что только не предпринимал экипаж! Но открыть их не удалось. Садиться с полной бомбовой загрузкой – дело очень опасное. Но ничего другого не оставалось…
Четыре свежих могилы появились на сельском кладбище. Так со всей своей беспощадностью обнажала страшный оскал война и здесь, в прифронтовой полосе.
О неумолимой суровости, жестокости войны говорили и похоронки, чуть ли не каждый день получаемые в Добринке ее жителями. Одну из них принесли матери. В ней сообщалось, что ее родной брат Митрофан, мой дядя, погиб в селе Погореловка под Ростовом-на-Дону. Ему не исполнилось еще и двадцати двух лет. Он был механиком-водителем, геройски сражался с врагом. В одном из боев танк был подбит, а его экипаж, не сумев выйти из машины, сгорел вместе с ней.
Но были у нас и светлые, праздничные дни. Особенно памятным стал зимний, январский вечер, когда радио принесло нам весть о полном освобождении советскими войсками родного Воронежа. Мы жили в то время на частной квартире, недалеко от вокзала. «Ур-ра! – кричу я как сумасшедший. Родители обнимаются, а старая хозяйка квартиры, схвативши на руки кошку, кружится с ней в каком-то непонятном танце…
Такое же, если не большее ликование охватывает нас и через несколько дней, когда по радио мы слышим голос Юрия Левитана, читающего сообщение Совинформбюро о сокрушительном разгроме немцев под Сталинградом, об окружении и пленении нескольких гитлеровских дивизий, о великой победе на Волге.
Юрий Поспеловский.
© При перепечатке или цитировании материалов cайта ссылка на издания газетной группы «Коммуна» обязательна. При использовании материалов в интернете гиперссылка на www.kommuna.ru обязательна.
