Общество
Счастье? В шоколаде «Кэдбери»!
19.04.2012 09:07
Может, там, на небесах, неверно замкнулись какие-то контакты, и Бог все-таки дал мне Жену.
Глухие тайны
мне поручены.
Блок, «Незнакомка»
Александр ЯГОДКИН
Из книги «Бег с бабочками
Я понимаю, что надо помогать жене сумки с рынка таскать. Но ходить вдвоем вдоль прилавков не люблю всеми фибрами. Одному зайти на рынок – еще куда ни шло. Например, жена звонит в редакцию: «Ты по дороге яблок, случайно, не купишь?..» – «Зайти-то могу, а деньги?..» – «Ну, у тебя заначка ж есть? Ты на нее купи, а я потом возмещу».
Когда один, я торгуюсь, как скиф и азиат. А с женой начал однажды быть на рынке клиентом, который всегда прав, так потом от нее же и получил окорот: «Ну что ты лезешь? Меня тут все знают, и про сдачу иногда говорят – «потом занесете», и выбирают, что получше, а ты мне отношения с людьми портишь!»
Однажды я прочитал об одном серьезном исследовании: оказывается, у мужчин после 15 минут хождения с женой вдоль прилавков резко возрастает вероятность инсульта. Конечно, такой вывод стал серьезным аргументом; это ж наука, а не фунт изюма. И с тех пор стало проще ходить на рынок с женой. Чуть что, на лице моем появляется скрытая мука, и она сама бормочет: «Что, нехорошо тебе? Ну потерпи немножко, скоро уже уходим».
Но сумки – надо. Семья-то большая: сын с женой, дочь-студентка, собака Дашка и две черепахи без имен. И каждому из живых нужна мама. То есть пока она есть – стол накрыт скатертью-самобранкой, и горницы убраны, и постель заправлена, выметено и вымыто. А кто принес еду с рынка и приготовил, кто убрал и накрыл, того как будто и нет.
А если мама заболела или куда-то уехала, тогда что-то нависает над жилищем, и становится неуютно, собака лежит в прихожей недвижимо, и с одного взгляда ясно, что кто-то близкий у нее умер и уже никогда не вернется. И черепахи буянят в аквариуме, требуя жратву и свежую воду; отрываются со стенок фильтр и нагреватель, и современники динозавров стукают ими о стенки, грозя разбить, и беспокойно снуют в помутневшей воде. У современников динозавров тоже были мамы.
Черепахи – капризные, как и все остальные, они напрочь отказываются от дешевой лемонеллы и хотят треску.
Таскать для них воду в тазах – тоже не сахар. Но сплавить их кому-нибудь не удается. «Ну как я отдам их? Смотри – я подхожу к аквариуму, и они меня узнают и радуются: мама пришла, ура! Нет, я не могу, они же мне в глаза смотрят».
И таскает тяжелые сумки. Скатерть-то самобранка, она ж не из воздуха накрывается.
Почему «мама» – это святое, а «жена» – как бы и нет? В чем разница? А если б не она, я б сейчас кочегаром каким-нибудь служил. Или бутылки собирал пустые. Потому что с детства был склонен к пофигизму и вселенской печали. Меня после института начальник лаборатории в НИИ спрашивал: «Ты реши, будешь футболистом или инженером?» Я обещал подумать, но вскоре приказом директора был переведен на какие-то хозяйственные работы, чтоб играть в футбол за институт на первенство города и ни на какую работу, конечно, не ходить.
Какая нормальная девушка пожелает замуж за такого пофигиста? Может, там, на небесах, неверно замкнулись какие-то контакты, и Бог все-таки дал мне Жену. И велел ей прилепиться к мужу своему всеми фибрами своей души и всеми большими и малыми смыслами жизни. А может, и не велел (не слышал я), а она сама так.
«Они сошлись»: Дракон и Рыба, Рак и Собака (чтоб очаг стеречь?). Совпали, как две части мозаики. Вероятность была - никакая. Чтоб в одном месте и в одно время. Поэтому не сомневаюсь в божественном Провидении.
Бог дал Жену не сразу. Сначала провел репетицию, на которой выяснилось, что делать мне в этом мире нечего. То есть, формально спутницу нашел, но ничего хорошего из этого не вышло. И как только сомнения рассеялись, я немедленно предался любимому делу: пофигизму и вселенской печали. Даже с облегчением. Любопытные могут расходиться по домам: репетиция провалена, и концерта не будет.
Но потом все изменилось, и жизнь прошлая отвалилась, как оболочка гусеницы: жена сама создала меня из руин, при этом ничего такого не делая, и я прежде и представить себе не мог, что этот расстроенный рояль сможет вообще издавать какие-то звуки.
Она очень гордится моим собкорством и газету читает, как родную, от корки до корки. И всем знакомым пылко расписывает достоинства нашей с ней газеты, чтоб те покупали ее. А вот объективности ей не дано. «Тебя в номере нет – и читать нечего».
Она боится, когда мне звонят незнакомые или малознакомые люди и предлагают встретиться не в редакции. А вдруг это ловушка? Ведь многим перешел дорогу-то. Ни разу на подобных встречах ничего такого не случалось, а она все равно боится: кто да зачем? Оленька, ну хватит уже, надоело! А если сообщают об очередном нападении на журналиста или убийстве, она становится болезненной и тихой, как перед слезами. Закроется на кухне, сидит там и молчит.
Иногда я думаю: вот, мне вручили юное, нежное существо, а оно старится на моих глазах, и я ничего не могу с этим поделать. Должен бы поделать, но не знаю, что. Не хватает ума.
Жена - как азбука всей жизни от «а» до «я». Утром – запах блинчиков, дети еще спят, и жена напевает тихонько на кухне. Ты еще не знаешь, а это – лучшее утро в твоей жизни, и лучше его уже никогда не будет.
Или ночью: она плачет. Без звука, но ты просыпаешься. Рядом – провал в бездну, и она там гибнет, но бесполезно протягивать руку или что-то говорить. Лишь отчаяние поднимается со дна души и топит, и ничего нельзя поделать.
А утром:
- Ты проснулся? А я тебя будить пришла.
- Раньше надо было. Теперь я и сам могу кого хочешь разбудить.
Бездна затянулась, и мы делаем вид, что не заметили ее.
Она по звонку в дверь знает настроение мужа. Даже по звонку телефона. Может, электричество, накладываясь на ауру, меняет тональность звука.
Мы вместе испытываем досаду, что у нас такая хамская, невоспитанная власть. Еще и лживая необыкновенно. Как говорил кто-то из благородных у Дюма, с такими не дерутся на дуэли, таких бьют плетьми на задворках. Вот только некому это сделать.
Иногда мы говорим вслух одинаковые слова и даже фразы. Потом оказывается, что и ход мысли был одинаков. Хотя все знают, что так не бывает. А если мысли секрета не представляют, тут ничего не скроешь.
На первый взгляд – ужас! Но когда скрывать и нечего, вдруг оказывается, что в этом скрыта особая мудрость. Возвращаешься к ночи, и жена спрашивает: где был?! И ты начинаешь плести веревочку из теоретических обстоятельств. Кажется горем, что ты приходишь к этой самой ночи, но гамлетовский вопрос – где ты был?! – у нас не звучит. Она все знает. И тебе не надо отвечать: где-где… пиво пил!
Наверное, взамен этого дара я должен совершить какие-то великие дела. Но не совершил и даже не представляю, чего от меня хотят. А когда я умру (раньше нее, конечно: мужчины в России живут до 58, а женщины – шестьдесят с чем-то), она умрет в тот же день. Сама сказала.
Это, конечно, красивые слова, но красота здесь ни при чем. Это правда, я знаю. Поэтому я буду изо всех сил жить до среднего женского срока, а там – посмотрим. Это на полном серьезе, и так мне нравится, что у самого комок в горле.
Время течет к осени, хотя до патриархов нам далеко. Дети когда-то были маленькими («Мам, я по поведению пятерку получил! Да-а, если б ты знала, чего мне стоило ее высидеть!..»), а теперь взрослые, и дочь уже студентка. Совсем другие люди, чем те, что были в коляске. Иногда кажется: просто соседи по коммуналке.
А жена… Я видел такое по телевизору: птицы гоняются за птенцами, которым пора уже летать самостоятельно, и все пытаются затолкать их обратно в гнездо. Они наивны, эти пернатые, и обречены остаться одни, и сидеть на ветке, растерянно чирикая. А ведь жена и невестку приняла в птенцы («Катя, ты куда без куртки? Там знаешь, какой там холод! Ну-ка сейчас же надень!»), хотя совсем недавно – или триста лет тому назад? – сама была студенточкой, и веяли древними поверьями ее упругие шелка.
День и ночь, между тем, меняются все быстрее. Лег-встал, лег-встал - с Новым годом! Стареем. А души те же, молодые, но никто этого не знает. Скоро вообще скажут: вон старичок со старушкой пошли. Хотя моя спутница на самом деле осталась прежней – дыша духами и туманами… А упругие шелка ее примеряют другие. Дочь, например. И не догадывается, чьи они.
Но осень – тоже хорошо.
Каждое утро кто-то успевает перекрасить мир в новые акварели, и если присмотреться к нему не спеша, можно увидеть, как кто-то неведомый подает тебе знаки, и догадаться о великом смысле; вот только не выходит без спешки-то.
Скоро уже весна, и картинка за окном все чаще намекает о будущем лете. Но пока еще Рождество и Новый год только-только отошли в прошлое. Приятно думать о том, как целый день валит за окном беззвучный театральный снег, на коленях наших – пледы, а на подоконнике за окном вырастают белые кукольные холмы, как декорации, машин на дороге почти не слышно, и на всех крышах лежат, как на подносах, слоеные торты сугробов. Или это мы с женой стоим у окна и держим маленького сына, чтоб он тоже смотрел, какая она, зима за окном, а лапушка-дочка еще только в планах, и целая жизнь впереди, и, странной близостью закованный, я вижу темную вуаль…
Источник: газета «Коммуна» №55 (25883),19.04.2012г.
