Общество
Земляки. Он ставил обелиски умершим хуторам
29.05.2013 09:32
Подвижник земли калачеевской и земли воронежской Иван Алексеевич Письменный: «Имеющий уши да услышит, имеющий разум да рассудит, имеющий сердце участливое да возгорится. Остаётся то, что остаётся…»
Александр ВЫСОТИН
г.Воронеж
Памяти Ивана Алексеевича Письменного
Опасаясь, что в моем пересказе деяния Ивана Алексеевича Письменного не произведут нужного впечатления, ведь и выше меня люди в свое время сетовали: «Как беден мой язык: хочу – и не могу», поэтому и решил обратиться за помощью к самому Александру Сергеевичу Пушкину:
Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Обычно мы останавливаемся на этом четверостишии, особенно на последних двух строчках и – цитируем и цитируем. Четверостишия, действительно, с лихвой хватает, чтобы им обозначить присутствие любви, которое питает наше неустойчивое сердце двумя вышеназванными чувствами.
Но я, например, ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь процитировал четверостишие следующее. В советские времена, может быть, не цитировали потому, что в четверостишии упоминался, да еще с больших букв «Бог Сам». А сейчас, видимо, не цитируем по привычке. А жаль. Ведь в нём как раз обозначается нечто большее, чем данность этой любви, а именно: роль человека в конкретном утверждении этих двух чувств. Посредством любви деятельной, которой, по Пушкину, проверяется не что иное, как Самостоянье человека!
На них основано от века
По воле Бога Самого
Самостоянье человека, –
Залог величия его.
Только от деяний человека зависит, чтобы любовь к родному пепелищу и любовь к отеческим гробам была «Животворящей святыней» –
Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва;
Без них наш тесный мир –
пустыня,
Душа – алтарь без Божества.
На фоне этого стихотворения, сверяя по нему, можно увереннее продолжить рассказ о подвижничестве Ивана Письменного.
Так вот, поехал однажды Иван Алексеевич, а было это в девяносто восьмом году, в родной хутор Арнаутов. Приехал, как всегда, на велосипеде. И увидел то, что привык видеть. Одичавшие сады, пруд, подёрнутый зеленым слоем ряски, заросшее кладбище, разваливающиеся строения. И как-то по-особому защемило сердце, словно все заново увидел.
Может быть, потому, что теперь не так стал торопиться, как раньше, быстрее бы домой. С выходом на пенсию много свободного времени у Письменного прибавилось. А может быть, потому, что заметнее стало умирание родного хутора.
Прислонил он тогда свой велосипед (любил Иван Алексеевич рассказывать с детальными подробностями) к стене покосившейся, глянул окрест. И – пронзило: а от хутора-то родного Арнаутова скоро, видно, и следа на земле не останется. Хутор не просто зарастает, он – землей заплывает! Матушка-земля словно втягивает бывшее селение в себя, хоронит его в глубь земли, как в могилу, чтобы скрыть мерзость запустения, опустения и разрухи:
А были беленые хаты,
Родимый здесь хутор стоял…
Я взор опускаю долу,
И сердце сжимает холод,
Свист ветра и всхлип колёс…
Пропали и люди, и даты.
В руинах родные пенаты,
И выцвело небо от слёз.
Здесь зори особо рьяны,
Здесь тени терзают бурьяны,
И редок непрошеный гость…
Ни правых, ни виноватых,
Быльём поросло, как когда-то…
И Бог весть, где есть здесь
погост…
Конечно, не в соответствии с этим стихотворением (оно, кажется, написано новохопёрской поэтессой в схожей ситуации) воспринимал тогда всё увиденное Иван Алексеевич, да он о стихотворении и не знал, но близко так все лепилось.
Так было – и в Арнаутове: пропали и люди, и даты.
Так было – и в Арнаутове: ни правых, ни виноватых…
И не в «лихие девяностые» всё случилось – тогда рушилось уже на центральных усадьбах колхозов.
Хутора подтачивать разруха взялась в конце сороковых – в начале пятидесятых годов, когда началось укрупнение колхозов. Вроде потом как-то приспособились, притёрлись, а тут семидесятые: хутора, деревеньки и вовсе объявили неперспективными, оставив умирать, уже окончательно.
На центральной усадьбе, как объясняли хуторянам, легче, мол, провести водопровод, проложить вдоль улиц тротуары, иметь школу-десятилетку, современный медицинский пункт, другие объекты соцкультбыта и привлечь в такое современное село учителей, медработников, работников культуры…
И совсем-совсем прекрасное – среди такой инфраструктуры строить для колхозных семей добротные дома за счёт колхоза! Но, как это постоянно бывало в советские времена, из утверждения «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» вновь остались верными только два первых слова. И в этот раз так же: не вышло задуманное «здесь», зато успешно было все изжито – «там», в неперспективных. Здесь все, кто был помоложе, уехали, оставив стариков и старух одних.
…Из дошедших до хуторян легенд выходило, что первые поселенцы хутора Арнаутова чуть ли не разбойно жили: врывались в соседние сёла, умыкали невест. Легенды, они, конечно, и есть легенды, хотя всё может быть. Как выяснили современные краеведы, «арнаут» на турецком языке означал «вольный, свободный». Арнаутами турки называли и албанцев, которые под турецким игом постоянно напоминали о себе непокорством. Многие албанцы бежали, осев на Украине, в дальнейшем переселяясь в Дикое поле, как называли тогда южные окраины Руси. Поскольку фамилии прибывшим сюда на жительство поселенцам давали по прозвищам той местности, откуда они прибыли, то есть вероятность, что этим и определилось название хутора – Арнаутов.
Из уст же бабушки Иван Алексеевич слышал были о том, как умело арнаутовцы занимались земледелием, бортничеством, как известные на всю округу прасолы Шабиян и Цибуля отгоняли на убой в Воронеж и в Москву тучные стада.
Арнаутов хутор стоял в стороне от большого скопления людей. Это был тихий и уютный уголок природы, пригодный для мирного соседства. Все на хуторе хорошо знали друг друга, а главное, не заводили ссор между собой.
И вот в 1981 году хутор Арнаутов перестал существовать как жилой, когда уехала последняя семья – Варвары Сергеевны Палевской.
«Удивительно, почему так? – не раз думал после этого события Иван Алексеевич. – Жила всего одна семья, и хутор считался живым и жилым. Ну что могла значить одна семья? То, что Варвара брала палку в руки и выгоняла с хутора приблудившийся скот. Может, и так».
И с тех пор – уже 17 лет! – приедешь, и поздороваться не с кем. Тишина оглушительная. И всё меньше желания остаётся подольше побыть в Арнаутове. Не так ли и угасают любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам, к дорогим холмикам могил отчич и дедич? А скоро и погост не найдешь, и сам хутор. В атласе «Воронежская область», изданном в 2001 году, Иван Письменный хутора Арнаутова уже не найдёт. Значит, картографы задолго до этого (съемка-то делается заблаговременно) изъяли хуторок из географического и виртуального пространства.
Прикатил в тот раз Иван Алексеевич на своем велосипеде в Калач, как сам после вспоминал: «На мне лица нет», зашёл к одному земляку, к другому, сказал: «Давайте, хоть столб вкопаем и напишем на дощечке «Здесь был хутор Арнаутов». Земляки поддержали, только сошлись во мнении, что столб – сооружение недолговечное. И задумались: а что, если вместо столба установить памятник – как умершим устанавливают? На памятник нужны деньги.
Послали Ивана Алексеевича Письменного, как самого грамотного, в Меловатскую сельскую администрацию. Здесь пообещали помочь деньгами. Иван Алексеевич засел за составление сметы. Потом стал думать: к кому обратиться за помощью табличку отлить…
Помог предприниматель Николай Бондарев. В текст таблички постарались вместить всю историю хутора за 230 лет:
«Хутор Арнаутов. Возник в 1751 году. Не стало в 1981 году. Дворов в 1940 году – 66, население – 362 человека.
Колхоз «Красная гвардия».
Погибло в Великую Отечественную войну – 34 человека.
Здесь жили семьями: Величко (6 дворов), Деркачевы (12 дворов), Письменные (3 двора)».
30 мая 1999 года».
Установили памятник, но Иван Алексеевич не успокоился. Надо рядом и другому памятнику быть – увековечить память хуторян, погибших на фронтах Великой Отечественной. Два года ушло на поисковую работу: запросы в военные архивы, сбор денег на изготовление мемориальной плиты. Управился аккурат к 9 мая 2001 года.
В этот день в ожившем хуторе Арнаутове появилось столько народу из ближайших сёл, сколько не было за все 230 лет: 400 человек сразу! И предстала перед всеми мемориальная плита высотой в два метра, и слова памяти на ней о мужчинах-воинах хутора Арнаутова:
«Погибли за Родину (1941-1945 гг.) Вечная им память!»
Именно с этих акций Письменного и началась в Калачеевском районе Воронежской области установка памятных знаков на месте хуторов – как в Арнаутове.
Но прежде в центре города Калача начали возводить общий памятник исчезнувшим хуторам, который открыли 18 октября 2003 года.
Две мраморные стелы как две страницы раскрытой книги истории, на каждой из которых по 22 названных ушедших в небытие хуторов. Приехавшие на открытие памятника привезли землю с мест, где некогда стояли их родные хутора. Вспоминая – плакали, смотрели – радовались, что жива теперь память об их хуторе.
Иван же Алексеевич предложил с радостью свои услуги и районному оргкомитету. Лучше дословно воспроизвести тот его собственный рассказ – живой, естественный, простой и напористый, как сам его характер:
«Ищу жителей тех сорока четырёх хуторов, рисую схемы, уже собрал материал по двадцати шести хуторам. Работа продолжается, привлечены старшеклассники, которые обходят дворы, записывают данные по анкете. Прочешем весь Калач. Не могут затеряться целые хутора, всё равно остались старожилы, а уж их потомки – точно. Пока они живы, надо спешить. Желание такое: у каждого исчезнувшего хутора поставить памятный знак, как у Арнаутова.
Что касается меня, я человек творческий, был рационализатором. 30 лет проработал в техникуме механизации. Любил работу до изнеможения. Когда другие шли домой, я снимал учебные кинофильмы, делал магнитные записи – ими до сих пор пользуются на уроках. А жена и сейчас ворчит: «Не сидится тебе, дома столько работы». А разве это не работа: искать все, что стало нашей историей, дорогой памятью, оставить след на земле для будущих поколений. Судьба, видно, благословила на эту работу».
И небеса…
Вот осенью 2004 года всем миром установили очередной памятный знак… А ночью в четыре часа Иван Алексеевич проснулся весь в тревоге. Вспомнил, что там, где установили памятный знак, коров пасут. А вдруг какая-нибудь бурёнка вздумает почесать бок о плохо застывший цемент. Схватил велосипед и туда, за 20 километров. Памятник ветками обложил, пастухов попросил присмотреть…
Вот такое оно, сверяясь по Пушкину, было Самостоянье русского человека, Ивана Алексеевича Письменного в любви к родному пепелищу, в любви к отеческим гробам.
«Матушка-земля словно втягивает бывшее селение в себя, хоронит его
в глубь земли, как в могилу, чтобы скрыть мерзость запустения, опустения и разрухи».
К чему все? А вот к чему.
Сейчас очень в ходу хлёсткий стих: «Не ставьте памятник деревне, поставьте на ноги её!» Конечно, если где-то деревню можно еще поставить на ноги – надо ставить. Но если уже и поднимать нечего, тогда надо спешить поставить, если и не памятник, то хотя бы Памятный знак.
Как это делал Иван Алексеевич Письменный, ставивший умершим хуторам памятники…
Скептик и подумает, и скажет вслух: «Ну и что? Ну и зачем все это?»
На это ответил Иван Алексеевич Письменный.
Имеющий уши да услышит, имеющий разум да рассудит, имеющий сердце участливое да возгорится.
Остаётся то, что остаётся…
Вечная тебе память, подвижник земли калачеевской и земли воронежской, дорогой Иван Алексеевич Письменный!
Источник: газета «Воронежская неделя» № 22 (2111), 29.05.2013г.
Чтобы оставить комментарий, необходимо или .
