История газеты

Владимир Евгеньевич ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ из города Мценска, что на Орловщине. Родился в 1931 году. Окончил Литературный институт им. А.М.Горького. Начинал свой путь в журналистику в «Орловском комсомольце» в 1952 году. Затем в его биографии был воронежский «Молодой коммунар» (1961-1965). В «Коммуне» проработал с 1965 по 1972 год. Свой след в газете оставил как яркий очеркист и публицист. Он член Союза российских писателей. Автор книг «Алое поле», «На теплой земле», «Неиспитая чаша».

И тот счастливый день настал,
Пришла желанная минута,
Когда с мечом на пьедестал
Шагнул солдат под гул салюта.

Н.Русин.

Говорят, этого русского солдата видели в разных странах и городах. Берлинцам, может быть, он показался чудо-богатырём, чехам – невысоким, застенчивым юношей, полякам – пожилым, смекалистым крестьянином. А воронежцы могут думать, что это, возможно, был тот самый солдат с той самой девочкой на руках, которая припала к груди мертвой матери на обочине Задонского шоссе.

Впрочем, и тут были свои особые мнения. Одна старая чешская мать както горячо убеждала русских друзей, что тот бронзовый солдат держит пражскую девочку, и даже называла её имя – Божена. У её спасителя были точно такие же мягкие волосы, высокий мужественный лоб с суровой складкой поперек и добрые серые глаза.

– Серые? – переспросили тогда у старой женщины.

– Да, да! – горячо подтвердила она.

И тут же спохватилась, улыбнувшись смущенно:

– А может быть, и нет…

Вполне вероятно, глаза у того хлопца были сине-карие. Трудно ведь определить цвет глаз того, кто уже в бронзе.

Живой легендой стал бронзовый воин с мечом и ребенком, несущий свою вечную вахту на высоком могильном кургане в самом центре Европы. И когда совсем недавно я услышал новый вариант этой легенды, что, мол, живет сейчас тот солдат в самом центре России – Тамбове – и даже как будто работает на одном из заводов, где делают запасные части для тракторов, мне подумалось, что так оно и должно быть.

Пахарь войны стал пахарем мира. Рука, державшая когда-то меч, теперь помогает землепашцам растить хлеб. Жизнь в образе спасенного солдатом ребенка откликается в людских сердцах извечным перезвоном лесных колокольчиков, извечным шепотом влюбленных, извечной колыбельной матери… Я вспоминаю об этой командировке, как об удивительном продолжении всего того, что мне довелось слышать до сих пор о воине, увековеченном в бронзе. Вспоминаю его глаза – синие, добрые, с теплым простодушным прищуром.

Был Иван Степанович Одарченко выше среднего роста, широк в плечах, по-крестьянски ладен и несуетлив. И забавно было видеть в его сильных грубоватых руках крошечного бойкого щегла, пытавшегося укусить за палец своего хозяина.

– Такой скандалист попался, – улыбнулся Иван Степанович. – Вот и приходится отсаживать в другую клетку.

Негромкий пересвист разносился по всему дому. Пахло конопляным семенем, кипяченым молоком, распускающейся черемухой в стеклянном кувшине на подоконнике. И вся эта спокойная домашняя обстановка никак не вязалась с тем мужественным обликом «воина-освободителя».

Иван Степанович прищурился, перестал улыбаться и посмотрел на меня задумчиво:

– Вот ведь как людская молва раскатилась… А при чём тут я? Не понимаю! Я ведь самый что ни на есть обыкновенный, такой, как все. И на фронте был рядовым, и сейчас им являюсь. Не слыхали про такой завод – «Автотрактородеталь»? Мой завод! Как демобилизовался, с тех пор там и работаю. Прессовщиком в третьем цехе… В одну из получек достает наша кассирша из своего железного ящика пригоршню новеньких юбилейных рублей (их тогда только выпустили) и говорит: «А ну, подходи ко мне, бывшие фронтовики! Сейчас я вас вот чем одарю…».И каждому по монете, персонально. Ну, понятно, всякие разные возгласы тут: «Вот это рубль! Прямо тратить жалко…». И все такое… Отойти бы мне тогда в сторонку, помолчать, и на этом дело бы кончилось. Так нет! Дернула меня тут нелегкая: «Братцы, ведь это я на монете…» – «Да брось ты…» – «Точно, – говорю, – я самый! У меня даже дома моя гипсовая голова хранится. Лично своими руками скульптор Вучетич вылепил». Верите, почти двадцать лет никому не говорил, надобности такой не было, и вот – пожалуйста…

И Иван Степанович смущенно улыбнулся.

– А вот насчет того, – добавил он негромко, – как я с Вучетичем познакомился, это целая история. Аленка! – вдруг поднял он голову, – Принеси-ка мой альбом с карточками!

Светловолосая девочка лет пяти – шести с куклой на руках подняла на отца синие, полные глубокого солнечного света глаза:

– Это тот, где я у тебя на руках сижу?

– Ты же знаешь!

Иван Степанович огорченно мотнул головой:

– Представляете, никак не могу переубедить Аленку, что та девочка у воина на руках – совсем другая девочка. «Нет, – говорит, – это я. Посмотри на меня хорошо-хорошо. Разве я на ту девочку не похожа? Такой же нос, такие же волосы длинные». Ну что с этой Аленкой делать будешь?

Иван Степанович кивнул на фотографию молодого подтянутого солдата, прямо смотревшего перед собой добрыми, слегка прищуренными глазами.

– Не узнаете?

Как его можно не узнать! Это русское лицо знакомо всему человечеству. Оно давно стало родным и близким каждому из нас. По кинокартинам. По газетным и журнальным снимкам. По изображению на юбилейном рубле и памятной медали «Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945гг.».

– Это я ещё в Австрии снимался, – пояснил Иван Степанович. – Помнится, прямо после боя. А вот рядом со мной друг мой, Вася… Погиб.

Одарченко остановился, посмотрел перед собой затуманенными глазами:

– А вот про отцовскую и братову могилы я так и не знаю ничего. Может, в их головах обелиски гранитные стоят, а может, просто холмики насыпаны… Сколько их, таких могил, осталось на дорогах войны – считать – не пересчитать. В один месяц в сорок четвертом получили мы с матерью похоронные – на отца и старшего брата. И тогда пошёл я в военкомат. В отцовских сапогах и братниной фуфайке, так прямо и заявился к комиссару. «Пяток месяцев, – говорят, – не хватает тебе до призыва. Придется малость подождать». – «Не имею такой возможности», – и кладу перед ними на стол две похоронные…. Сначала был бронебойщиком, потом в 9-й гвардейской воздушно-десантной армии. Здесь и пробыл до конца войны…

– Да что-то я все о войне и о войне! – встрепенулся Иван Степанович. И перевернул сразу несколько листов альбома. – Посмотрите на эту фотографию. Это и есть авторы памятника – скульптор Евгений Викторович Вучетич и архитектор Яков Борисович Белопольский. «На, говорят, тебе, Ванюша, на память. Может, вспомнишь о нас когда-нибудь». Так в обнимку и снялись.

«Дорогому Ивану Степановичу Одарченко, – прочитал я на обороте снимка. – В память о совместной работе над памятником советскому воину в Берлине.

Скульптор Е.Вучетич.

Архитектор Я.Белопольский».

Иван Степанович осторожно провел ладонью по фотографии:

– А я познакомился с ними так. Летом 1948 года (я тогда служил в Берлинской комендатуре) меня и ещё нескольких солдат из нашего взвода пригласили принять участие в параде физкультурников. Прибываем в положенный день на стадион, строимся в шеренгу и – по кругу под марш. Иду я в строю, а сам нет-нет, да и на публику глазом. Нет ли какой промашки с нашей стороны? Сами понимаете, престиж! И вдруг замечаю я в первом ряду молодого человека в штатском.

Так натурально и ест меня своими пристальными глазами. Да не как-нибудь смотрит, а в упор, будто я только один на стадионе своё удальство показываю. Что за чудеса, думаю. Может, наш тамбовский какой? Мало ли какие на свете неожиданные встречи случаются. Кончился парад, расходиться пора. И вдруг опять он, этот в штатском! Но теперь уже не один, а ещё с одним штатским и пожилым майором. Гляжу, направляются ко мне. «Вы Одарченко?» – спрашивает майор. – «Так точно!» – «Вами заинтересовались скульптор Вучетич и архитектор Белопольский. Будешь позировать им для памятника воину-освободителю».

И стал я с той поры каждый день ездить в мастерскую. Моё дело нехитрое: стой себе да стой, а вот Евгению Викторовичу с Яковом Борисовичем туго приходилось. То у них один вариант, то другой, то третий… А самый нужный, что ни на есть подходящий, все не подбирался. Я уж волноваться, переживать за них начал. «А вдруг так и ничего не выйдет, – думаю, – да и можно ли вообще с меня, самого обыкновенного солдата, памятник сделать?» И вдруг однажды, как всегда, поутру прихожу я в мастерскую, занимаю своё обычное место и вижу: какой-то не такой сегодня Вучетич. Возбужденный, праздничный, так и сияет! «Слушай, – говорит, Ваня, а что, если наш солдат будет держать спасенную от войны девочку? Представляешь, какое дело, листаю я вчера вечернюю газету, смотрю, снимок и подпись: эта берлинская девочка обязана своей жизнью русскому сержанту Николаю Масалову, вынесшему её из огненного ада. Меч в руках солдата и девочка, – это то, что нам надо, Ванюшка!».

С того дня дело у нас совсем превесело пошло.

Был я на открытии памятника. 8 мая 1949 года на территории Трептовпарка…».

А вот и сама фотография. Открытие памятника. Среди видных военачальников, возлагавших венки к подножию монумента, нетрудно узнать ладного красивого парня в солдатской форме. Это Иван Одарченко, пришедший поклониться Васиной памяти и памяти всех, всех солдат-освободителей.

– Вот вам и вся история. В прошлом году, когда моё «инкогнито» наконец было раскрыто, товарищи из нашей заводской многотиражки связались с Евгением Викторовичем и Яковом Борисовичем. Если интересуетесь, можете прочитать московский ответ. Его полностью напечатала наша многотиражка. Вы тут читайте, а я пойду собираться. На работу мне во вторую смену.

«Дорогие товарищи! – прочитал я. – Ваше письмо я получил с большим опозданием, так как у меня изменился адрес, и письмо блуждало по Москве. Спешу тотчас же вам ответить, ибо для меня эта весточка представляет двойную радость: во-первых, я узнал, где живет и работает Иван Степанович, которого мы не видели вот уже 16 лет, а во-вторых, мне особенно приятно узнать, что Иван Степанович пользуется большим уважением вашего заводского коллектива за свой труд и за свои замечательные человеческие качества.

Скульптор Е.В.Вучетич, ныне народный художник СССР, и я вместе со всеми строителями 1948-1949гг. напряженно работали над созданием памятника воинам Советской Армии в Трептов-парке… В этой большой и ответственной работе Иван Степанович Одарченко был для нас самым близким другом и помощником, выполняя тонко, с умом и инициативой различные служебные поручения, и одновременно позируя для 13-метровой бронзовой статуи «Воина-освободителя».

Выбор пал на Ивана Степановича, как модель для скульптуры воина-освободителя не только благодаря его прекрасным физическим качествам, но и потому, что весь его внутренний мир, мир честного советского солдата, отражался во всем его облике, в лице, в манере держаться. И скульптор не мог мечтать о лучшем образе для монумента.

Наша совместная работа была признана народом, и памятник-ансамбль высится сейчас в самом центре Европы, напоминая всему миру о героизме советских людей. В этом большая заслуга и нашего дорогого Ивана Степановича, которого я поздравляю с Днем Победы и целую от всей души.

Очень прошу Ивана Степановича написать нам. С уважением к вам, Я.Белопольский».

– Ну и как, написал? – спросил я у Одарченко, когда он в простой рабочей блузе появился в дверях.

– Конечно, в тот же день! И какое радостное письмо получил я от них в ответ! Жди, мол, нас, Иван Степанович. Скоро приедем к тебе в гости. С твоей женой Верой познакомимся, старшим сыном Петькой, Аленкой голубоглазой. Она, мол, обязательно должна быть голубоглазой, потому что у тебя, насколько мы помним, синие-пресиние глаза.

– Папа, – с наивной бесхитростностью посмотрела Аленка на отца, – если эта девочка, которая у тебя на руках, не я, и её знают, любят все, значит она – общая?

– Ну да, общая! – рассмеялся Иван Степанович. – Вот именно общая!

Мы вышли с Иваном Степановичем вместе.

– Так вот и живём, – сказал он, осторожно перешагивая веселое семейство одуванчиков, доверчиво расселившихся за оградой палисадника. – Так вот и работаем. Жена Вера в первую смену, а я во вторую. За одним станком стоим. Как там у вас в Воронеже, не обижаются на наши запчасти? Нет?

Весенняя синева неба простиралась вокруг, густая и чуть туманная, рожденная теплым безветрием славного русского Черноземья…

Владимир ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ.

Воронеж – Тамбов.

«Коммуна», 9 мая 1966 года.

[~DETAIL_TEXT] =>

Владимир Евгеньевич ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ из города Мценска, что на Орловщине. Родился в 1931 году. Окончил Литературный институт им. А.М.Горького. Начинал свой путь в журналистику в «Орловском комсомольце» в 1952 году. Затем в его биографии был воронежский «Молодой коммунар» (1961-1965). В «Коммуне» проработал с 1965 по 1972 год. Свой след в газете оставил как яркий очеркист и публицист. Он член Союза российских писателей. Автор книг «Алое поле», «На теплой земле», «Неиспитая чаша».

И тот счастливый день настал,
Пришла желанная минута,
Когда с мечом на пьедестал
Шагнул солдат под гул салюта.

Н.Русин.

Владимир ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ.

Воронеж – Тамбов.

«Коммуна», 9 мая 1966 года.

Фрагмент большой биографии

Владислав Васильевич АНИКЕЕВ (1936) родом из Лисок. Очеркист и публицист. Окончил исторический факультет ВГУ. В «Коммуну» пришёл из «Молодого коммунара», был специальным корреспондентом. Впоследствии работал в газетах «Советская Россия», «Гудок», «Трибуна». Автор документальных книг «По следам подвигов», «Возьми Эверест», «Открой свою звезду», «Кванты в руках держащий», «Дорога к океану» и других.

Знаем немного о детстве. Знаем о юности, которую хотела убить пуля фашиста.

Факты для этих заметок получены, как говорится, из «неофициальных источников». Но за точность даже ручаться не надо. Потому что рассказали их мне студенческие однокашники космонавта.

Ещё шла война. В тревожном московском небе ещё сурово плыли аэростаты воздушного заграждения, а со стекол окон не соскребли уродливые бумажные кресты, но пульс столицы начинал биться все сильнее и ритмичнее. Заводы по-прежнему с размеренностью часового механизма слали и слали на фронт патроны и снаряды, а в лабораториях уже настраивали свои микроскопы ученые далеко не военных специальностей, в окуляры длинных черных труб, нацеленных вверх, пытливо и жадно вглядывались глаза людей в белых халатах. Эти глаза искали в ночном небе не зловещие силуэты. Они искали новые звезды.

Именно в это время и вернулось домой из Ижевска Высшее техническое училище имени Баумана. Именно в это время, в сорок третьем, и появился в коридорах бывшего дворца бывшего графа Безбородко (помните папашу Пьера Безухова в «Войне и мире»?) худой, очень худой юноша в солдатской гимнастерке.

Юношу звали Костя Феоктистов.

В лабораториях были черные шторы. В лабораториях было максимум четыре по Цельсию (такую температуру имеет вода подо льдом). В варежках не проведешь прямую линию на чертеже. Дули на голые пальцы и проводили.

Но что температура! Мелочь по сравнению с бумагой. А её-то и не хватало. Шли в ход старые проекты. Чертили на оберточной бумаге. Выкручивались как могли. И ещё вели научную работу, которую не прекращали даже в эвакуации.

• • • • •

– Особенность курса Феоктистова в том, – вспоминает профессор Д.Н.Вырубов, – что это были взрослые люди. Великолепный курс в смысле восприятия, знаний, интересов.

Дополним профессора живым примером: весь курс переживал и сочувствовал Леве Алишоеву, когда он «схватил» на защите диплома… четверку.

А Феоктистов? О его способностях говорит миллион фактов. Он штурмовал науку не зубрежкой и усиленным протиранием брюк, хотя к экзаменам и зачетам готовился старательно, кропотливо, по собственной методике, не надеясь только на память и счастливую звезду.

– Костя – последняя инстанция перед профессором Уваровым, – говорили о нем далеко не слабые в научном отношении товарищи.

К профессору шли только тогда, когда задача была не под силу Косте. А таких случаев никто почти не помнит. В училище до сих пор популярна фраза: «Ну, уж если у Уварова получил пятерку…».

Однажды «двигателистам» предложили графически решить задание по гидравлике (про три резервуара, истекающих водой). Во всем потоке решили лишь двое. Решили и, вполне естественно, «поделились опытом» с товарищами.

– Ну вот, теперь второй вариант пошёл, феоктистовский, – улыбнулся преподаватель, проверяя работы.

Костя не держал за семью печатями то, что знал сам. Это качество ценилось и ценится в студенческом мире столь же высоко, как и смелость разделить последний рубль. Людмила Москальчук говорит: «Он числился у нас в некрасивых, но у него была очень красивая душа».

• • • • •

Он не очень любил чертить. Но чертил не хуже других потому, что надо. Не совсем характерно для его студенческих лет стремление возиться с машинами и механизмами, стремление паять, пилить, строгать, хотя практикой Феоктистова преподаватель всегда оставался доволен. Скорее, он был склонен к абстрактным обобщениям. Но его мечта никогда не покоилась на беспочвенных суждениях и доводах. Он всегда подкреплял её точными математическими расчетами.

Звездная проблема волновала его даже в нелегкие времена карточной системы, когда, казалось, логичнее было думать о земных нерешенных проблемах. Но воронежский тезка знаменитого мечтателя из Калуги верил в свой «звездный час».

– Ты ещё услышишь, что я полечу на Луну! Эти слова он сказал лет за четырнадцать до своего полета на «Восходе».

Он любил возвращаться в общежитие дальним маршрутом – по Садовому кольцу. С черного неба, не мигая, рассматривали землю любопытные звезды. Каждая из них для нас, не влюбленных в астрономию, казалась похожей одна на другую. А он мог назвать их по именам. Не знаю, о чем думал, шагая вокруг Москвы и оставшись один на один со своими мыслями, человек, ощутивший острую необходимость уединения. Но я знаю точно, что он разговаривал со звездами. Что ему был понятен язык всех этих Альфа Центавра и Кассиопей. Что он мог, протянув руку, достать каждую из них, как достают с верхней полки книжку. Достать и положить себе на ладонь…

• • • • •

В общежитии на Лефортовском валу любили мечтателей. И даже уважали. Но это обстоятельство не давало никаких привилегий и не избавляло от прозаических забот во время дежурства. В обязанности дежурного входило: а) убирать комнату; б) отоваривать карточки; в) готовить обед; г) мыть посуду; д) добывать курево; е) изыскивать финансы (особенно перед стипендией).

Впрочем, историческая справедливость требует последний пункт выдвинуть на передний план.

Как дежурный Костя Феоктистов выделялся одной достопримечательной деталью: никто из ребят не мог тонко-тонко резать хлеб. За эту джентльменскую особенность 204-я комната наградила его титулом – «сэр». А с хлебом поступали просто: складывали вместе три-четыре куска и перед тем, как отправить их в рот, демонстративно проводили перед глазами Кости. Но надо отдать должное принципиальности будущего космонавта. Он и впредь проводил свою железную линию режима строжайшей экономии, стойко реагируя на подобные демарши своих товарищей.

И при этом котировался как весьма искусный повар. Приглашали так: «Приходите к нам. У нас сегодня кулинарит Костя Феоктистов».

Сейчас в этой комнате живут трое. А тогда их было пятеро: Костя, Ваня Косовцев (потом, до конца 1961 года, он был главным инженером нашего завода имени Коминтерна), Володя Ануфриев, Борис Павлов и Леонид Бондарчук. И ничего, размещались. И гостей принимали охотно.

С теплотой и легкой грустинкой вспоминают ребята общежитейские ассамблеи, оставившие неизгладимый след в душе каждого. Вспоминают, как, уничтожив пшенную кашу-концентрат, заправленную киселем с сахарином (иногда кашу заменяла жареная картошка на подсолнечном масле с грибами), и, побаловавшись чайком, они усаживались «хором» штопать носки. А чтобы иголка бегала веселее и налицо было сочетание полезного с приятным, кто-нибудь в это время читал вслух «Золотого теленка». Ильф и Петров вообще пользовались в этом обществе сказочной популярностью. Веселый оптимизм писателей как нельзя лучше соответствовал 204-й.

• • • • •

204-я… Две пары калош на пятерых. Окурки «Катюши», бережно спрятанные за картину на черный день. Коллективное снаряжение товарища, идущего на свидание, всей имеющейся в наличии лучшей одеждой.

За удачную шутку 204-я могла отдать всё золото мира.

Судьба всегда улыбалась веселым. (Работники автоинспекции! Пожалуйста, не теряйте присутствия духа). Это было тогда, когда по улицам ещё не разъезжали автомашины с громкоговорителями, пугающими львиным рыком граждан, переходящих улицу в неположенном месте, а на стенах трамвая не писали философских сентенций вроде: «Спасенная жизнь дороже сэкономленной минуты».

Возле училища остановки не было. Трамвай поворачивал направо и катил в сторону ещё метров двести. Все пятеро отличались практическим складом ума. Прыгали на повороте. И допрыгались.

Товарищ в синем. Щелкнул каблуками. Руку под козырек.

– За нарушение… Пять рублей.

Откуда у студента деньги на штраф? Выворачивали карманы, многозначительно хлопали по бокам. Обещали погасить долг. А чтобы операция выплаты штрафа выглядела более торжественной и длинной, решили набрать сумму медью и серебром. Собирали долго. Скопили. Но рассчитаться не успели. В день, когда пятерка должна была перекочевать в карман милиционера, Левитан (тот самый Левитан, который много лет спустя ликующе поведал миру о звездном полете одного из них), объявил об отмене карточной системы и денежной реформе. Бумажная десятка менялась на новый рубль. Медь и серебро принимались по номиналу. Теперь они не прыгали. Теперь они были крезами. Пятерка ушла на белый хлеб и сахар. Напиться досыта чаю с белым хлебом – было тогда пределом мечтаний.

Если, конечно, не считать звездную мечту одного из них…

• • • • •

…Пять лет в училище, пять среди друзей. Хороший университет. Лекции, лабораторные, сессии. Поездка в Подмосковье на лесозаготовки… Все училище отапливали. Директор руку жал.

Лыжные походы. Теннис на Петровке. Корты училище арендовало. Мяч не слушался Костю и все время улетал на чужую площадку, где безраздельно властвовала явно довольная собой мастер спорта в белоснежной коротенькой юбчонке. Мастерша сердилась и кричала партнеру Кости – Люде Москальчук:

– Слушайте! Пусть он не попадает на мой корт…

• • • • •

Ура! Окончили. Командировали разведчиков во главе с Костей искать место для прощального праздника. Квартирьеры выбрали Бухту Радости. Собрались всем курсом. Сотворили торжественный ритуал: сожгли первый чертежный лист. Посвятили друг друга в инженеры и в час ночи отправились провожать «хором» на Ленинградский вокзал Москальчук. Разъезжались по направлениям. Кто куда. Страшно боялись потеряться. И сами, как дети, радуются сейчас, что не потерялись.

Перед тем как отправиться в Златоуст, Константин Феоктистов приехал отдохнуть в Воронеж.

• • • • •

Это его письмо.

«Лысая гора. 8.7.49г. Полдень.

Белые хлопья лениво тянутся по нежно-белому небу, то и дело закрывая жаркое солнце, и тогда откуда-то набегает ветерок, листья заводят свой разговор, и кожа покрывается мурашками. Внизу, под обрывом течет прозрачная, чистая-чистая речка. Холмы правого берега, покрытые лесами, высоко поднимаются над узенькой лентой реки, заставляя её хитро петлять. Лента то прячется в кустарниках и рощах, покрывающих берега, то неожиданно улыбается нежной голубизной неба.

За рекой, на левом берегу, зеленая равнина разнообразится рощами и зарослями кустарников и исчезает в белесой дымке далеко на севере вместе с лесистым правым берегом, сливаясь с небом».

• • • • •

Златоуст. «Меня мощно нагрузили работой. Да! Черт их знает! Чего, спрашивается, меня, а не кого-нибудь другого? (Все правильно, нагружают того, кому верят. – В.А.). Сейчас аврал: приезжает начальство. Начальник КБ, один инженер и я принимаем участие в аврале, а остальные делают то, что и раньше. Вот уже пятый день я «бегаю». Во время этого «бега», то «возвышаюсь» до уровня старшего инженера, забегаю в КБ, набрасываю эскизы деталей и отдаю техникам вычерчивать (выпустил громадную гору чертежей), то «опускаюсь» до уровня чернорабочего, когда сам принимаюсь вворачивать, подпиливать и т.д. Мечусь из конца в конец, бегаю в механический цех требовать, заказывать детали, в склад, в мастерскую моей бригады, показываю рабочим, что и как делать, вмешиваюсь, делаю кучу ошибок, исправляю их (а сколько их осталось незамеченными!)».

• • • • •

Снова Москва. Аспирантура. Диссертация в двадцать девять лет. Работа по подъему космической целины.

Коротко пишу? Не маленькие! Сами понимаете: не пришло время писать подробнее.

Хорошо работал. Иначе бы не получил два ордена Трудового Красного Знамени.

Хорошо работал. Иначе бы не послали в космос.

4 октября 1957 года первый спутник проложил первую борозду в безбрежном космическом поле. А ровно через две тысячи четыреста шестьдесят пять дней он осуществил свою мечту прорваться к звездам.

• • • • •

Какой он? Уже знаем: смелый, целеустремленный, трудолюбивый, талантливый. Знаем, что шахматист, охотник, автолюбитель, театрал, книголюб.

На застекленном стеллаже пустовало место как раз для двух книг. Он взял читать два тома «Африка грез и действительности» Зикмунда и Ганзелки. Влюблен в Паустовского. Уважает научную фантастику, особенно Ефремова и Лемма. Открыл своим друзьям Грина (ещё в те времена, когда Грин был «закрыт»). А вообще, если перечислять то, что он любил, читал, читает, надо перечислять всю русскую и западную классику, всю современную советскую и зарубежную литературу. В период подписной кампании уместнее назвать несколько журналов, которые выписывает Константин Петрович. Вот неполный список: «Наука и жизнь», «Иностранная литература», «Знание – сила», «Новый мир», «Техника – молодежи».

Константин Феоктистов.

Человек деликатный, простой, чуткий. Если ночью не дает спать идея, уходит работать на кухню, чтобы не мешать спать своим.

Настойчив. Умеет ждать. На факультете объявили набор в группу с новой специализацией. Он мечтал попасть в такую. А вакантных мест всего было два. Ребята рыцарски уступили их девушкам. Вдруг освободилось одно место. Решили бросить жребий. Втроем.

И, конечно, Феоктистову не повезло. Но он не раскис. Учился, где учился и добивался своего. Переводил.

Имеет на всё своё собственное мнение и способен отстоять его. Доказал, что даже на данном этапе освоения космоса все эти перегрузки может преодолеть человек с сединой на висках и далеко не богатырского сложения.

Близко к сердцу принимает беды других. Не терпит несправедливости.

Был потрясен воспоминаниями Горбатова, опубликованными в «Новом мире».

Остроумен. Шутить умеет и любит. Видел снимок из «Коммуны», присланный им в Москву. На фото чернилами выведены стрелки и цифры: «1 – Лысая гора», 2 – место, на котором я писал письмо, 3 – место, где я обычно купаюсь, 4 – на всякий случай показываю, что се лев, а не собака, т.е. не что иное, как замечательная река Воронеж и 5 – направление её течения». И ещё: «Бродят по нашей земле разные дети лейтенанта Шмидта», – с таким настроением шел я на вечер, посвященный Шаляпину, на котором должна была выступать с рассказом об отце его дочь, а затем демонстрироваться (проигрываться) записи с его исполнением. Последнее утешало. Впрочем, рассказывала она хорошо. Даже слишком хорошо. Как хорошая актриса. И рассказ её подозрительно точно совпадал с содержанием маленькой книжки Федора Ивановича «Моя жизнь».

Учёный с необычно широким кругом интересов.

Несколько застенчив. Это обстоятельство плюс углубленность в науку помешали ему своевременно обучиться танцам. Недостаток изжит. Космонавт отлично танцует липси.

Об углубленности.

– Придет к нам. «Костя, ты ел?» Виски пальцами потрет: «Да, кажется, я действительно сегодня не кушал».

Замечательно смеется. Искренне, раскатисто. Так смеются дети. Так смеются люди с чистой совестью.

Словом, хороший человек, отличный человек. Земляк! Воронеж знал, кому доверить ключи от космоса.

• • • • • Хожу по проспекту Революции и всматриваюсь в лица людей. Пытаюсь угадать: «Кто же следующий?»

Владислав АНИКЕЕВ,
наш корр.

«Коммуна», 4 ноября 1964 года.

Присядем, друзья, перед дальней дорогой!».
Константин Феоктистов, Юрий Гагарин,
Владимир Комаров и Борис Егоров.

Вся семья «техников» в сборе. Константин Петрович Феоктистов
защитил кандидатскую диссертацию. Его жена Галина Николаевна
работает техником на московском предприятии.
Ну а Андрейка пока осваивает «трёхколёсный вездеход».

Красная площадь. Трудно представить себе место, более
подходящее для народного ликования и восторга. .

[~DETAIL_TEXT] =>

Фрагмент большой биографии

Владислав Васильевич АНИКЕЕВ (1936) родом из Лисок. Очеркист и публицист. Окончил исторический факультет ВГУ. В «Коммуну» пришёл из «Молодого коммунара», был специальным корреспондентом. Впоследствии работал в газетах «Советская Россия», «Гудок», «Трибуна». Автор документальных книг «По следам подвигов», «Возьми Эверест», «Открой свою звезду», «Кванты в руках держащий», «Дорога к океану» и других.

• • • • •

Это его письмо.

• • • • •

Константин Феоктистов.

• • • • • Хожу по проспекту Революции и всматриваюсь в лица людей. Пытаюсь угадать: «Кто же следующий?»

Владислав АНИКЕЕВ,
наш корр.

«Коммуна», 4 ноября 1964 года.

Красная площадь. Трудно представить себе место, более
подходящее для народного ликования и восторга. .